Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 166)

— Как у немцев Германия превыше всего, так у нас наш государь превыше всего. И мы имеем полное право провозгласить: руки прочь и да будет наш народ с его государем вершителем судьбы народов!

Всеслав наконец догадался, как быть с кашей. Достал из глаз­ницы монокль и начал черпать им кашу.

И тут ряды не сдержались: покатился по скамьям выше и ниже, захватывая все новые секторы, непреодолимый, мощный, гомери­ческий хохот.

Когда Рунин понял, что смеются совсем не над его шутками, было поздно: смех овладел всеми до последнего. Он спешно бро­сил на переносицу пенсне и увидел все.

От хохота, от мощных, как прибой, перекатов ходуном тряс­лись ряды.

Рунин начал подниматься по ступенькам. И тогда Алесь встал, чтобы закрыть Гриму спиной. Отодвинул его плечом.

Четверка приспешников вместе с соседями схватила Гриму и потащила дальше от прохода. Он сопротивлялся и кричал, но хохот заглушил его крики... Хлопцы затащили Всеслава далеко за спины.

— Вы? — спросил Pунин. — Вы, князь?

Некоторые уже не могли смеяться и только зевали, как рыба на песке.

— Я с самого начала видел это, — заявил бледный Рунин. — Зачем вы сделали...

— Патриот конюшни! — крикнул из-за спин Грима и сдавлен­но замычал.

— Кто еще там? — спросил Рунин.

— Разве вам мало меня одного? — удивился Алесь.

— Я хочу знать, кто еще?

— Как видите, все.

Хохот становился нестерпимым.

— Причины?

— Нежелание видеть вас тут. Нежелание, чтобы нас учил уму — а вернее, разуму-маразму — такой, как вы... доносчик... мракобес... губитель юных и чистых.

— Без личных оскорблений!

И тогда Алесь поднял руку.

— Шутки прочь... Нам осточертел ваш панславистский вонизм... Осточертела эта маска хищничества... Нам осточертели вы. Вы пачкаете само имя нашей родины, наше имя, нашу неза­пятнанную честь.

— Вы не патриоты!

— Мы патриоты больше вас. Но мы не хотим величия за счет других народов. Ведь все люди земли — братья. И все они похожи друг на друга и на нас. В мире нет худших народов... А если есть, то их делают такие, как вы.

— Видимо, я еще не закончил чистки университета.

— И не закончите, — спокойно произнес Алесь. — Я уйду от­сюда, но уйдете и вы вместе с вашей блевотиной. Иначе вам на каждой лекции будут учинять обструкцию.

— Посмешище, — кричали с рядов. — Квасной Платон!

Опять раздался хохот. Парни из местного землячества затянули по-русски запрещенный после восстания «Марш Кошута». Почти без слов, которые знали немногие, но грозно летела мелодия. В ответ ей плеснулась где-то под потолком «Марсельеза».

Амфитеатр бурлил. Каждый сейчас не понимал, как могли они терпеть эту дрянь и гниль хоть еще одну минуту, как могли забыть об исключенных, как могли мириться с унизительными рассужде­ниями этой мокрицы.

Аудитория взорвалась криками:

— Позор! Мозги лыковые! Вон! Вон!

Свист, кажется, разрывал стены и заставлял дрожать оконные стекла.

Они стояли на перроне и, как всегда в последние минуты, не знали, о чем говорить.

— И все-таки это паясничанье, — заявил Кастусь. — Мужики с голода едят траву, а ты ради неопределенного наслаждения свести счеты с этой старой обезьяной вылетел.

— Пусть они мне с двумя дипломами соли на хвост насып­лют, — пояснил Алесь. — Что ж, по-твоему, позволить ему отрав­лять мозги и доносить дальше? А так его убрали. Да и из хлопцев теперь никто такому бреду не поверит.

— Хорошо, что Гриму не выдали. Вот это была легковесность, памятуя наш разговор.

— Уступить Рунину было нельзя. Стерпели бы это — выдер­жали бы и большее.

Кастусь по очереди покусывал губы. Сначала верхнюю — ниж­ними зубами, потом нижнюю — верхними. И вдруг захохотал.

— Дураки вы... Дураки вы, но молодцы... Кашу — моноклем.

Второй удар колокола разрезал холодный воздух.

— И действительно, ничего не случилось, — говорил дальше Кастусь. — Турнули эту сволочь, посмеялись. Дипломы — у тебя... Я это, собственно, потому, что грустно мне будет. Но ничего... Мо­жет, это и к лучшему. Нужна работа на местах. Многие хлопцы даже бросили университет, в волостные писари идут... Трудись и ты, братец. Надеемся.

— Буду, — просто подтвердил Алесь.

Из вагона вылез угрюмый Кирдун.

— Пора прощаться, паныч?

— Как, Халимон, едешь, стало быть?

— Еду, — буркнул Кирдун. — Кто вас теперь кормить будет? Мне-то ничего, а он вот третьего университета не окончил. Го­ворил ему, не связывайся с г... С орех того добра — на три дня запаха. А все вы. Вы паныча сбиваете.

— Брось, — отрезал Кастусь. — Обнимемся, что ли?

Кирдун вытер глаза.

— Да что мне самому вас не жалко? Молодые такие, а без жиз­ни живете... Третий звон.

— Увидимся, — произнес Алесь.

— Увидимся. На деле.

Поезд дышал паром на низкое солнце, и оно, попадая в седые клубы, изменяло цвет. Становилось ядовито-зеленым.

Старый Вежа встретил внука, как всегда, внешне холодновато.

— Отучился? Ясно. Как говорят, с прэндким поврутэм.

— Выгнали, — признался Алесь. — Ну и сволочи!

Дед прикинулся удивленным. Даже головою покрутил, жалея наивность и неосведомленность внука. Начал терпеливо объяс­нять:

— Мы — нация великая, и мелкие сволочи нам в государстве совсем без надобности.

Кирдун, который вместе с Алесем получал моральную баню — «зачем допустил», — вдруг начал бурчать. Осмелел в Петербурге, слушая разговоры компании Алеся.

— Хватит уж ему учиться. И так умнее всех.

— И меня?

— А то, — ответил Кирдун и осекся. — Не так молвил, изви­ните.

— Нет, ты говори. Говори, раз начал.

Кирдун, как большинство простых людей, не мог терпеть нота­ций и истязания словами.

— Учил много... Много писал... Много читал в книжку.

— Интер-ресно, — заметил дед. — И что, хотелось бы знать, вычитал? А, Халимон?

Раньше Кирдун, наверно, начал бы проситься, чтобы отпустили душу на покаяние. Но тут не выдержал: