Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 165)

— Не «придет», — продолжил Алесь. — Уже появился. Уже светит. Пришел уже, батька Тарас.

Поэт внимательно посмотрел на него. Мокрые усы обвисли, и поэтому лицо стало строже.

— Придется верить, — заключил он. — Идем, идем, хлопцы. Далеко еще.

VIII

Большая аудитория университета взорвалась смехом. Немного подслеповатый, еще весьма среднего возраста, Платон Рунин по­считал, что это результат его очередной шутки, и с наслаждением повторил ее:

— Так они и сказали, келарь Арсен, скарбник Снетогорского монастыря Иона и игумен Мартирий. Враги одолевают, лезут, а они: «Не бойсь, православные. Матерь Божия идет на помощь!» Разве вы не видите в этом трогательного простодушия, несокру­шимой веры и богоносности, чем отличаются славяне? Ни бояз­ни, ни мятежничества, только безграничная вера в Господа Бога, землю, государя, великую идею славянского единства и доброту Матери Божией. И способность мучиться за все это и идти на смерть... Единственная душа в мире осталась неразвращенной идеями гнилой демократии и чудовищными взглядами на одина­ковость людей — не перед Богом, нет, а тут, на земле! Это душа славянина! Скажите, разве есть на свете еще что-то способное противостоять грязным потопам, разливающимся по земле?.. Мут­ным волнам мусульманского, галльского, австрияцкого, польского, жидовского моря?! Нет!.. «Не бойсь, православные. Матерь Божия идет на помощь!»

Аудитория опять одобрительно зашумела и взорвалась смехом. Рунин понял это так, что нашел ключ к душе большинства студен­тов. Обычно полупустая аудитория сегодня не имела ни единого свободного места. Профессор смотрел на бесконечный амфитеатр и видел, как сквозь вуаль, розовые пятна лиц.

...Хохот катился пока что еще несмелыми волнами. Студенты наконец начинали понимать, почему сегодня по бесконечным коридорам университета ходили три парня с подозрительно спокой­ными лицами и шептали: «На лекцию Рунина... на лекцию Рунина...» У двери в маленькую комнату, находящуюся выше скамей, на антресолях стоял студент, прикрывая дверь спиной. Четверка что-то задумала и сумела, видимо, сохранить тайну, так как над­смотрщики даже не заходили в непривычно набитую аудиторию.

Из любопытства пришли люди и из других факультетов. Жда­ли — и не ошиблись в своем ожидании.

Недавно из-за Рунина с волчьим билетом выгнали из универси­тета трех студентов: русского и двух поляков. Выгнали за глупость, за обыкновенное и даже не очень умное озорство. Повернули дело так, словно парни богохульствовали.

Студенты — кто с ругательством, а кто и смеясь — предлага­ли самые различные планы мести: попотчевать английской солью перед лекциями; принудительно на протяжении трех недель кор­мить обедами из студенческой кухмистерской; наставить ему рога с молоденькой и глупой женой...

Посмеялись и забыли. Исключенных не вернешь. И кому охота связываться на свою голову?

— Традиционность и благородный консерватизм верований, обычаев, одежды, психики, способов вести хозяйство... даже та­ких, казалось бы, мелочей, как кухня и быт, — вот по чему узнают славянина. И потому славяне от Лабы до Черногории, от Баутцена до Камчатки должны слиться в один народ под властью сиятель­ного дома Романовых.

Аудитория ошеломленно утихла. Рунин решил, что ее поразила новизна этой давно истлевшей идеи.

— Так вот... Славянский консерватизм есть самое благородное, умилительное и приятное явление на земле...

Такого молчания, воцарившегося после этих слов, наверно, не бывало в здании «двенадцати коллегий» с самого дня его построй­ки. Все ряды амфитеатра смотрели в сторону двери.

Пораженно разинутые рты, округленные глаза.

Из двери появились «консервативные славяне». Их было два, и консервативными они были до умиления и глубокой приятности.

В вышитых посконных подпоясанных сорочках, в пестрядевых порточках и новых белехоньких портянках, светлые лицом и воло­сами, они спускались по лестнице на середину амфитеатра к пяти свободным местам, которые отчего-то никто не занял, и на их но­гах победоносно скрипели пахучие и новехонькие лубяные лапти. На локтевых суставах «славян» висели зеленые ивовые кор­зины с крышками, на поясах — гребешки, кресала и дощечки, потребляемые в глухих мазурских деревнях, когда чешут голову.

Свероглазые, светловолосые, иконописные, с вишневыми гу­бами и неестественно розовыми щеками, они очень напоминали опереточных пастушков.

— ...Рождение панславистской идеи назрело, — бросал пламенные слова подслеповатый Рунин. — Дальновидность этой идеи и распространение ее свидетельствуют о том, что славянам давно пора занять первое среди всех место, надлежащее место...

«Славяне» наконец заняли «надлежащее место», широко рассевшись на свободной скамье.

Все вокруг сидели как оглушенные, не зная, что делать.

Алесь и Грима, как по команде, откинули крышки корзин, собираясь, видимо, «всасывать мудрость».

— ...разольется, вместо всего этого, поток нашей традицион­ности, стойкого монархизма и православной веры. Объединен­ные славяне возьмут в свои руки наследие предков, Малую Азию, Царьград и проливы. На Святой Софии опять восстанут кресты, на вратах — засияет щит Олега. Патриархи Антиохии и... других городов поведут дальше дело христианства в своих землях. Па­лестина наконец получит законного государя. Разве не глупость, действительно, что Гроб Господень находится в руках язычников?! Монастыри, с мудрыми Несторами и Пименами, вместо капищ...

— Смотри, — шепнул кто-то.

«Славяне» достали из корзин «свертки пергамента», склеен­ные, видимо, из бумажных листов, кожаные чернильницы и пти­чьи перья, возвели глаза вверх и, побормотав, начали покрывать бумагу вычурной вязью, не забывая красной краски для заглавных букв. У Алеся было в руке лебединое перо, украденное в зоологи­ческом музее университета. Грима писал длиннющим павлиньим пером, добытым, видимо, у какого-то кучера.

Хартии с тихим шелестом сползали на пол.

Люди наконец начали понимать, что тут происходит. Месть таки пришла. Неожиданная, пародийная, злобная. Так вот что они задумали! Молодцы! Не выдержало, значит, у людей сердце. Есть настоящие парни, которые не дадут даже малой подлости сойти без наказания.

Кое-где в рядах начали прыскать.

— А потом братская в вере православная Абиссиния, которая дала нам величайшего поэта, который хотя и грешил сначала про­тив идеи эгиды...

— Идеи агиды, — повторил, как всегда, слишком громко Грима.

— ...православного государя над всеми — потом раскаялся и умер как христианин.

— Аман! — высказался Алесь.

Должен был произойти грандиозный скандал, и лишь ощущение этого сдерживало пока что аудиторию от гомерического хохота.

— И что же? — театрально воздел руки профессор. — На пути благородной идеи, чувствуя ее опасность, встали враги. Турки, сардинцы, французы, англичане... Но не только они. Против идеи прежде всего восстала измена! Измена, которую скрытно несли в сердце наиболее неистовые элементы общества. Всех их объединило забвение принципов народной нравственности и забвение народных традиций, гнилое западничество, которое завели у нас Белинский, Герцен и К^o, погоня за неопределенными и подозрительными новшествами...

Два консервативных славянина достали намеренно большие монокли и ловко зажали их в глазницы.

Кто-то в последних рядах захохотал и это прозвучало в полной тишине, где только давились от затаенного смеха люди дико, как смех фольклорного героя на похоронах. Хохотуну, видимо зажали рот...

— ...погоня за модными течениями чужой философии, погоня за социалистическими бреднями... Изменники выступили против необратимого и закономерного высшей закономерностью исто­рического процесса — процесса образования одного панславян­ского народа... Научившись от своих лжеучителей и от изуверов русского племени искаженным, ошибочным идеям, выступили против идеи панславизма легковесные полячишки, онемеченные чехи, сербы, от которых за версту несет Туретчиной, а в послед­нее время, еще какие-то придуманные украинцы и бе-ло-русы... На что они все надеются — неизвестно... Пинчук, этот обитатель пинских болот, с лицом, не похожим на человека, с ногами в виде колеса и непонятным говором, исчезает окончательно¹.

Видимо, не желая окончательно исчезать, консервативные сла­вяне решили подкрепиться. Из корзин появились потрескавшиеся и тугие, как резина, каленые яйца, ломтики сала, две бутылки с клюквенным квасом и, наконец, горшочек с кашей.

«Славяне» лупили яйца и запивали их квасом, который остав­лял под носом красные усы. Ели сало, вытирая руки о пострижен­ные «крышей», на купеческий манер, волосы.

Теперь смеялись, зажимая рты, десятки людей.

— Украинофильство, подогреваемое австрийскими агентами... Это дело с Шевченко и какой-то Наталкой-Полтавкой во главе... Ограниченное количество фантазеров, считающих, что Мало­россия, малороссы являются чем-то особенным со своим нераз­работанным говором и своими чумаками и могут существовать, не ощущая нужды в общем славянском отечестве, императоре и восточном православии...

Грима смотрел на горшочек каши с неизмеримым удивлением. Вид у него был такой, что ближайшие ряды пырскнули смехом. Грима недоуменно посмотрел на них. Хохот взорвался сильнее.

Посчитав это реакцией на свой безудержный юмор, профессор перешел на пафос: