Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 138)

Дружище! Письмо это передаст тебе надежный человек. Про­везти, передать, уничтожить на случай обыска — этого лучше его не сделает никто. Поэтому я и доверился. Но это будет последнее такое письмо. Во-первых, осенью мы встретимся. Во-вторых, кон­спирация есть конспирация, а у нас, кажется, кончается детская игра в бирюльки и начинается серьезное. Поэтому это письмо — по прочтении — сразу сожги. Надеюсь на твою совесть. В даль­нейшем будем надеяться лишь на память.

Пишу тебе с тем, чтобы ты возобновил связь с хлопцами «Чер­тополоха и шиповника», проверил, кто из этих романтиков не ожирел, и сколотил из них ядро, которое впоследствии могло бы обрасти новыми людьми. Можешь сказать наиболее надежным, что это не игра и не напрасный риск, что нас много и число своих людей неуклонно растет.

Надеюсь, что за это время ты не изменился. Если это так — на­пиши мне обычное письмо, хотя бы про свое здоровье, про Мсти­слава и добрую Майку и скрепи его не родовой, а своей печатью. Я буду знать, что ты согласен со мной и начал готовить друзей. Постарайся также вспомнить, кто из хлопцев, которые во время знаменитой гимназической баталии стали на вашу сторону, живет в Приднепровье невдалеке от Суходола. С ними тоже стоит пого­ворить, хоть и более осторожно, так как их поступок, возможно, идет не от широкого демократизма, а только от чувства оскор­бленной национальной гордости, от аффекта, вызванного им.

Действуй, дружище. Действуй, друг мой.

P.S. От генерала ушел. Буду бегать по денежным урокам у честных людей. Виктор нашел работу в Публичной библиотеке. Как-нибудь проживем. Благодаря своей работе и связям он по­знакомился со многими порядочными людьми. Ну, а через него и я. Один из них — фигура самая удивительная, которую можно представить. Это поляк, нашего поля ягода. Много отсидел и от­маршировал в тех краях, где вместо пригородов все «форштадты» и где над землей витает невидимый дух Емельки Пугача. Там он, между прочим, близко подружился с твоим любимым Тарасом, который все еще, бедолага, мучается среди бурбонов, пьянчуг да Иванов Непомнящих. Зовут поляка — Зыгмунт (а по-нашему Цикмун) Сераковский. Представь себе тонкую сильную фигуру, ум­ное лицо, сдержанно-твердую походку. Белый блондин. И на лице сияют синие, святейшей чистоты и твердости глаза. Познакомился с ним недавно, но уже очарован и логикой его, и патриотизмом, и волей, и мужеством, и той высшей душевной красотой, которая всегда сопутствует скромному величию настоящего человека. Вы должны были бы понравиться друг другу... Бросай ты поскорее все. Езжай сюда. И мне будет веселее, и тебе не так будет лезть в голову твоя приднепровская глупость».

Письмо было сожжено. Был послан ответ, с личной печатью. Досадно было, что Кастусь писал о Майке. В письме к нему Алесь не вспомнил ее и словом.

...В своем спокойствии, в течении жизни, которое ничего, ка­жется, не обещало, он обрадовался письму Калиновского.

Хорошо было знать, что надо дотерпеть только до осени, а там гори оно все ясным пламенем. Осенью он поедет в Петербург, свяжется с Кастусем и друзьями. Будет бурление споров, поступ­ков — всего, что называется жизнью.

И, если понадобится, он отдаст эту жизнь братьям.

Все хорошо. Хоть кто-то есть на свете, кому она нужна.

Родина.

Родная земля.

Беларусь.

...Майскими зорями, до восхода солнца, прыгали во ржи девушки.

Парни ночью, пробираясь на кладбища, разводили там неболь­шие, тайные для всех, кто не знал, костры и потом пугали девушек:

— А вон русалки. Ты гляди, не ходи без меня. Защекочет.

И девушки слушались их.

Яростно цвела над путями-дорогами желтая арника: знала, что век у нее короток и скоро ее начнут ввивать в венки.

Приближалось время, когда русалки особенно вредят людям и надо найти хоть какой-то день-два, чтобы укротить их, а заодно помеяться, попеть у костров и вдоволь нацеловаться где-нибудь в синей от чрезмерной зелени ржи.

По Троице пришла Русальная неделя.

Озерищенские девчата свивали венки и вешали их на березах. А парни несли на зеленых носилках в березовую рощу избранную всеми русалку — самую статную девчонку, которая нашлась в Озерище, тринадцатилетнюю Яньку Когут.

В белом рубке до икр, с длинными, едва ли не до колен, распущенными волосами, она покачивалась в синем небе, выше всех. И свежее, нежное личико девушки улыбалось солнцу, нивам и зе­леным рощам.

А за нею шла в венках ее прекрасная свита.

...Жгли огни. Бросали в них венки. Девушки убегали от Яньки, а она ловила их и щекотала. Девчата в парах гуляли с парнями.

Не обошлось и без драки. Столкнулись за Галинку Янук Лопата и близнецы Когуты. Медвежеватый Автух заступился за брата и начал заваливать Кондрата с Андреем. В драку ввязался Алесь и, к общему удивлению, задал Автуху такую взбучку, что тот даже бросился убегать. Убежать Алесь ему не дал.

В конце концов их помирили, хоть Автух и смотрел волком... Пили пиво и плясали у костров.

И все это было весело, но веселье было окрашено оттенком то­ски. Возможно, потому, что приближался Иван Купала, и хоть лето было еще едва ли не в самом начале — всем было ясно: солнце вот-вот пойдет на сход.

Сожгут собранные с дворов бороны, разбитые сани, оглобли. Каждый даст немного теплоты со своего двора, но все равно не поддержит этим солнце. И, как солнце, скатится с высокой горы охваченное огнем колесо. Будет катиться ниже и ниже, а потом канет в Днепр и погаснет.

Тоска, почти незаметная, жила во всем, и прежде всего в тра­вах, которые знали, что после Иванова дня им не прятать в своих недрах Ивановых фонариков, что пришло их время и их срежут звонкой косой.

Неистовство цветения, песен и поцелуев закончилось. На его место пришло задумчивое ожидание плодов.

И поэтому на цветах, на вербовых косах, на дорогах, заплутав­ших в полях, властвовало спокойствие и легкая грусть.

Все было отдано. Все было исполнено на земле.

Они стояли возле храма бога вод. Солнечные, зеленоватые пят­на света бегали по их лицам, а прямо от ног шел в мшаную, как медведь, темно-зеленую тьму длинный откос, весь сочившийся водой.

От густой зелени живое серебро струек казалось зеленоватым. Печальным звонким холодком тянуло с яра.

Родная земля — это криницы. И тут было одно из бесчисленных мест их рождения. Исход криниц. Рождалась из-под камня вода, поила мох и траву, звенела в чаше возле ног античного бронзового Нептуна, таинственно-зеленого от окиси, с блестящими, облизанными водой ступнями. А потом выливалась из чаши уже малень­кой речушкой Жерелицей, которая принимала в себя струйки со склона, весело бежала дальше и, обогнув Вежу, заканчивала свою короткую девичью жизнь в волнах Днепра.

Исход криниц. Воды. Воды. Струйки, ручьи, река, море. Зеле­ный звон под ногами.

— Почему ты избегаешь меня, Гелена? — спросил Алесь.

— Я не избегаю.

Глаза смотрели в сторону, выше Нептуна, где зеленоватая от тени струйка выбивалась из земли.

У нее действительно был изнуренный и светлый облик. Новый, ничем не похожий на все ее другие образы.

— Сядь. — Он усадил ее на каменную скамью. — Ты... не надо так... Ты знаешь, я жалею тебя, как никого. И я не хочу быть ни с кем, кроме тебя.

Она отрицательно покачала головой. Струйки звонко прыгали в яр.

— У меня будет ребенок, Алесь.

Он молчал, так внезапно упало сердце от неожиданности и странного предчувствия, похожего на предчувствие беды. Этого не могло быть. Он — и ребенок.

— Я думала сначала, что это ошибка. И вот убедилась. Будет.

Бледный от растерянности, он смотрел на нее. Эти глаза, и ис­крящиеся волосы, и тонкая фигура — это сейчас не просто она. Это уже и он, и то, о чем еще никто ничего не знает. Трое в одной.

— Правда?

Совсем неожиданно родилась где-то глубоко под сердцем, нача­ла расти, расти, возрастать, затопила наконец все на свете, все су­щество и все, что вокруг, неприглядная, глупая, бешеная радость.

У него перехватило дыхание. Ощущение счастья и собствен­ной значительности было таким большим, что он колотился, за­хлебываясь воздухом. Чтобы остановить это, он ухватился за нее как за якорь спасения: обнял бедра, прижался грудью к коленям, уставился глазами в ее глаза.

— Не может быть... Гелена, правда? Гелена, милая... милая...

Ее вдруг так потянуло к этим глупым мальчишеским глазам, к каштановым волосам, что она еле сдержалась. И все-таки ее паль­цы утопали в мягких, как паутина, волнах, путались в них, неумело и нежно гладили.

Голосом, который был исполнен безмерной нежностью, она спросила:

— Ты вправду обрадован?

— Я не знаю... Это — похоже... Нет, это не радость, — он вино­вато улыбнулся. — Я ведь еще не знаю, как... Это счастье... И еще, я люблю тебя... Как воду и небо... Как жизнь.

***

Когда они выходили из парка, Алесь, немного уже успокоен­ный, но по-прежнему словно просветлевший лицом, с той же глу­пой улыбкой на губах, вдруг затряс головою.

— Не верю.

— Фома неверный.

Он вел ее так осторожно, словно до родов оставались считан­ные дни.

— Вот и все, — заявил он. — Сейчас пойдем к деду, скажем обо всем. Потом к родителям. Свадьба в первый разрешенный день. И уедем. Куда-нибудь далеко-далеко. Чтобы море. Очень буду жа­леть тебя.

— Алесь, — внезапно прервала она, — а ты задумался на ми­нуту о том, что ты не сказал «люблю» мне, а сказал ему.