Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 133)

— Слышишь, соловьи? — спросил он. — Как ты догадалась от­ворить окно?

— Я испугалась, что все это будет в четырех стенах. Люди не понимают, как это страшно. Это как... плаха. Но иначе было нельзя. Там холод и ночь.

— Летом было бы не так. Поляны. Медуница.

— Лучше?

— Что ты. разве может быть лучше. Хорошо, что ты отворила окно.

Сочные, добрые трели соловьев, кажется, заставляли дрожать землю. Они были такие свежие и холодные, эти трели.

— Я, наверно, очень плохая...

— Почему? — спросил он.

— Так не делают, так нельзя... я знаю. Но ты все-таки обними меня.

— Я хотел сказать тебе то же ... Но я тоже думал, что так нельзя

Их улыбки были рядом.

...Опершись на локоть, она смотрела на него.

Не по возрасту могущественные плечи, широкая, как на грече­ских статуях, гладкая грудь, руки, вытянутые вдоль тела, которое от груди и вниз, становилось уже и уже. Совершенная закинутая голова.

Он тоже смотрел. Руки нежные и тонкие. Волосы искрятся. Чудной красоты рот слегка припух. Глаза во тьме большие-большие.

Гелена перекладывала волнистые пряди его волос.

— «В багрянопером шлеме и крылатом...»

— Ты помнишь? — спросил он.

— Конечно.

— И я. Ты была такой... Внезапно вышла в развевающемся пла­ще — даже волосы на голове зашевелились. Мне тогда казалось, что ты была вдвое выше других. Это не так, но глаза у тебя сейчас больше, чем у всех людей на земле.

— А тебя я сначала и не видела. Сидит кто-то рядом со старым паном. И вдруг крик. Бог ты мой, какой! Даже стыдно стало, что кто-то так верит. Я забылась и взглянула... Вежа почему-то потом ничего мне не сказал.

— Еще бы, — улыбнулся Алесь. — Я даже не замечал тогда, что этот семинарист-автор подвел к Могилеву... море.

— Нет, не то... Я взглянула и увидела мальчишку — я и сама была ребенок. А потом ты пришел вечером и сказал, что чуде­са должны всегда сбываться. И я улыбалась, а потом прекратила улыбаться.

Он поцеловал ее руки.

— Я очень жалел тебя. И эта жалость была как любовь. И еще было что-то высшее. Я от него и сейчас не могу избавиться... Не верю, что ты тут, что моя... Это как самое великое чудо.

— Глупыш, я весьма обыкновенная.

— Не верю. Мне и сейчас кажется, словно ты пришла ко мне, а потом запылает заря — и ты поднимешься туда.

— Так и будет. Только не туда, а в чащу. Где даже в полдень — тень.

— Что такое? — недоуменно спросил он.

— Потом... И вот ты пришел... Я поняла это как предначерта­ние.

Улыбнулась:

— Для иных довольно банальная история: бывший пан и его бывшая актриса. Но ты никогда не был паном. Ни единой минуты.

— Один вечер. И не паном, а рабом того, что ты сделала со мной.

...Соловушка пел. Отвечали ему другие.

— Слушай, — сказала она, и он не заметил за ее внешне спо­койным тоном чего-то глубоко затаенного. — Ты чудесно читаешь. Помнишь, ты читал нам однажды, когда мы попросили, англий­ские стихи? Лучшее, что я когда-либо слышала.

— А, помню... «Аннабель Ли» Эдгара По.

Из тучи холодной повеяла буря,

Сразившая Аннабель Ли.

И, верьте, — ни ангелы в небе высоком,

Ни демоны в недрах земли

Не могут разрушить святого союза

Меж мною и Аннабель Ли.

Он обнимал ее, а где-то за окном тянулась к звездам вампир-трава.

Где навеки тебя погребли

На береге дальней земли!

— Спасибо тебе, — дивным голосом промолвила она.

Она почти успокоилась. Она все-таки услышала от него слова любви, хоть и обращенные к другой.

...В этом голосе был легкий акцент, с которым говорят в Дрего­вичах. Немного детский акцент, который рождал мягкую жалость, стремление защитить ее.

...Алесь лежал на спине, ощущая, что какая-то неизвестная сила вот-вот, вот сейчас поднимет его и он без единого движения так и поплывет над кронами деревьев, над кручами Днепра. И вдруг что-то толкнуло его, словно оборвав полет.

— Почему ты говорила о чаще, где даже в полдень — тень.

Она почувствовала: пришло время. Больше молчать было нель­зя. С каждой минутой они больше и больше привязывались друг к другу. Особенно он. Ведь у него не было ее мыслей и ее твердого решения.

— Я просто решила отдать тебе все, когда пришло время.

Алесь резко обнял ее... Глаза смотрели на него сурово... Пальцы трепетали в волосах. И вся она словно влеклась к нему и одно­временно сторонилась.

— Ты не должен, — заявила она. — Не должен.

— Я хочу, я люблю тебя.

— Не меня, — воспротивилась она. — Тебе нужна другая. Ты любишь ее. Ты еще не понимаешь этого, но ты любишь ее.

— Нет, — сказал он. — Нет.

— Да, — настаивала она. — Эта ненависть — это просто ваша молодость. Неуравновешенность.

— Так как же тогда?!

— Ты хочешь спросить «зачем»? — Она горько засмеялась. — Тебе были нужны вера и сила... Большое мужество и уверенность. Твердость. Мальчик мой, дорогой, — она ласкала его волосы, ты дай мне слово... Тебе не надо больше никогда быть со мной.

— Когда? — наконец, под страшное падение сердца, поверил он. В его голосе жило холодное отчаяние.

— Скоро, — смилостивилась она. — Я скажу тебе.

— И ты могла?..

— Бог мой. Это так мало.

— А изувеченная жизнь?

— Я не собираюсь ее предлагать кому-либо еще... И потом, кто мне ее дал?