Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 135)

— Не хотите, — промямлил Корчак. — Проспите только Цар­ство Небесное.

Черные пронзительные глаза встретились с глазами Когутов.

— А вы?

Кондрат взглянул на Ивана, и тот ухарски подмигнул ему.

— Что ж, — вздохнул Кондрат, — пожалуй, и мы. Чего тут. Бунт так бунт. Каждый год бунты.

Приднепровье действительно бунтовало часто.

— Ладно, — сказал Корчак.

— Ты не злись, — произнес Ципрук Кохно. — Мы не доносчики. Будем помогать.

— И на том спасибо, — склонился Покивач. — Вольному воля.

— Ты обещал Даньку-пастуха привести, — обратился к Кон­драту Корчак. — Что там?

— Не соблазняется, говорит: ерунда все. Что мне, говорит, девок мало или еды? Кормят, говорит, люди: и в суму кладут, и на зиму дают.

Кондрат так передразнил интонацию и мину Даньки, что все захохотали.

— Мне, говорит, под мостом с безменом не так весело будет, как с тем же безменом в своей хате на холодного Юрья. И не так сытно, как на Юрья весеннего.

— Вот балда, — заметил Янук.

— Почему балда? Каждому свое. Этому — чистое небо да ко­ровы в черемухе. Красота!

Все опять засмеялись.

— Достаточно, — прервал вдруг Корчак. — Теперь, хлопцы-казаки, говорите, кого тут прежде всего жечь будем, когда приду.

Все немного примолкли. Одно — бунтовать «где-то там», а со­всем другое — в округе, где все друг друга знают. Одно дело — пускать красного будимира где-то под Дощицей, а другое — осуж­дать на «огонь и поток» людей, которых знали.

— Земли Загорских нам не по зубам, — подтолкнул людей Кор­чак. — Эти хоть и смиренные, но отчаянные. Так будут защищать­ся — пыль от нас полетит.

Добродушный Петрок Кохно вдруг разозлился.

— На таких нападать — мы тебе, Корчак, не друзья, вот что.

— Что, телята?

— Телята не телята, а против таких идти — душу погубить. На злых так пойдем, что нас еще на сворке держать будет надо. А добрых — не тронь.

— А крепостничество?

— Не они его завели.

— Крепостничество...

— Тьфу! Ты ступай взгляни, как в Могилеве лупаловские коже­мяки живут?! Как гребенщики в Подуспенье?! Кровью харкают, а свободные люди.

Добродушный Андрей изменился в лице. Нежный глубинный румянец залил лицо.

— И это правда, — одумался внезапно Автух. — С добрых нач­нем, а как за злых возьмемся — то защищать их нагонят солдат.

Отец удивился. Взглянул на сына даже с каким-то уважением. И слова Автуха заставили задуматься даже Корчака.

— Чего спорим? — упрямо настаивал Корчак. — Я не согласен. Но я и говорю: не по зубам. То с кого?

— С Кроера, — крикнул с дуба Левон Кохно.

— С него, — подтвердил Петрок, — с него, пса.

— И то, — признался Корчак. — Я сам говорить не хотел. По­думали бы: из-за себя. Идет, Кроер. Еще кто?

— Брониборский, — предложил Юльян Лопата.

Автух запыхтел, как еж.

— Зачем? Он, говорят, волю дать хотел.

— А ты спросил мужиков? — Глаза Покивача блеснули. — Не хотят они такой поганой воли, без земли.

— Нам, хлопцы, вообще-то трудно будет, — вдруг разоткровен­ничался Иван. — Время немного не то, — он стыдливо улыбнул­ся. — Я не боюсь, но просто... слухи эти, что вот-вот волю дадут. С землею. Кому охота, ожидая такого, голову скручивать? Каждое общество — как куча камней. Не сдвинешь. Лежит на своем клоч­ке поля и молчит.

Иван словно высказывал мысль каждого. Так как все тут боя­лись и подсознательно знали: большого количества теперь не под­нять. Но и ожидать было хуже смерти.

А Корчак знал все лучше других. Не поднять людей. Все ожи­дают. Не поднять. Разве что потом, когда воля выйдет какая-то не такая, которую ждали.

Но ему было невтерпеж ожидать. Еще и еще ожидать. Как семь лет уже ожидал. Молчать. Прятаться и перепрятываться. Возмож­но, опять три-четыре-семь лет.

Не следовало высказывать им своих мыслей. И он с немного неестественной решительностью пояснил:

— Поднимем, не поднимем. Это тогда ясно будет. Не поднимем, то подождем. Под нами не горит. А попробовать — надо. Быдло уже мы, а не люди — вот до чего довели. Кроер грабит. Мусатов стреляет в людей... В кресты... Кто заступится за своего Христа, как не мы?.. Начальников, не нашего Бога выродков, как волос на голове. Земле рожать не помогают, одно из нее сосут да корбачами дают... Защиты темному человеку нет. Придешь в суд — что докажешь, если говора их не понимаешь?.. Волки. А с волками — по-волчьи. — И прервал самого себя: — Значит, решили: Брониборского... Еще кого?

Воцарилось молчание.

— Раубича, — бросил внезапно Кондрат.

— Ты что? — попробовал было остановить брата Андрей. Но Кондрат обернулся к нему и одними губами бросил:

— Молчи!

Лицо было таким резким и гневным, что Андрей умолк.

— Раубича, — повторил Кондрат.

— Зачем? — спросил кто-то.

Над челнами повисло неловкое молчание. Никто, кроме Ан­дрея, не понимал, почему Кондрат Когут отдает людям, будущему разгрому и огню сурового внешне, но рассудительного пана Ра­убича. Андрей сидел и только молился про себя, чтобы никто не догадался о причине — о позоре Загорских.

Но никто, видимо, ничего не знал.

— У Раубича можно разжиться оружием, — ответил Кондрат. — Можно и у других богатых родов, но те остерегаются.

— Нечестно, — отметил Петрок.

— То и умри на своей честности, как стрелять начнут, — парировал Кондрат.

— А правда, — согласился Автух Лопата. — Я не слышал, чтобы Раубич... что-то такое... Но, наверно, под доброй шкурой — дрянь

— Это почему? — спросил Петрок.

— Куда дочь... отдает? — пояснил сонный Автух. — С кем... породниться хочет?

Андрей страдальчески покраснел. Разговор все время скакал вокруг опасного: Ходанский — Раубичи — предложение дядькованого брата... Вот-вот...

— Волка к волку тянет, — угрюмо отметил Корчак. — Идет, пускаем огонь.

Лицо Кондрата сияло гневной радостью.

— Раубича, — словно не мог оторваться от этой фамилии, повторил он. — Змей гонять собрались, а про гадюку никто не вспомнил. Ходанских жечь надо.

— Неужели только жечь? — это спросил усмешливый Левон с верхушки дуба.

— Истребить, — уточнил старый Лопата.