Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 9)

Худой рыбник скрёб пальцами в рыже-коричневых волосах. Хлебник, весь будто бы из своих хлебов сложенный-сбитый, мутно смотрел на мир, палкой чертил на земле что-то непонятное.

— Чего это ты чешешься? Блохи одолели, что ли?

Рыбник якобы возмутился. Ответил старой, как мир, шуткой:

— У-у. Блохи... Что я тебе, собака, что ли? Вши-и... Просто, братец, голова болит. Весь я сегодня... как водоч­ная бутылка.

— Ну вот. Сегодня, как бутылка, а вчера поперёк канавы лежал, как запруда... И вода через тебя поверху журчала, как у плохого мельника.

— Ладно, хватит! Что за привычка припоминать из вчерашнего всё самое неприятное.

— Не буду. Как там у тебя хоть торговля, рыбный кардинал?

— Ну-ну, не нюхал доказательной инквизиции?

— Да здравствует церковь святая. Так как?

— Аман. Дерьмово. Запасов нету.

— У обоих у нас тех запасов нету. Ни у кого нету.

— Ну-ка, дай послушать. Что-то там юродивые за­горланили, да мещанство наше туда побежало.

Там, где одна из сторон площади едва не обрыва­лась в ров, невдалеке от замкового моста, действительно взахлёб и наперебой (даже напрягались на лбах и шеях жилы) вопили два человека — юродивый, похожий на тюк тряпичника, лохматый, худой, как шест, и здоровен­ный звероподобный человечище в шкурах и в кожаном поясе на половину живота, с голыми руками и ногами. Грива волос, безумные глаза, челюсти, которые могли бы раздробить и камень. Расстрига от Спасоиконопреображения, а нынешний городской пророк Ильюк. Вздымал лапы, похожие на связки толстых корней:

— И придет за мною — явление мне было — кто-то как за Яном Крестителем... Иезекииля знаете?

— Нет! Нет!

— Так ему, как и мне, сказано было: по грехам ва­шим и шкодливому юродству тоскует по вам небесный Иерусалим. Воды ваши горьки, ибо горелка, что выпили вы, — тут расстрига закрыл глаза и провёл ладонью по пузу, — по-ошла-а по жилам земным. И сказано мне из Иезекииля: «Ешь ячменные лепёшки и пеки их на чело­веческом кале».

Бабы вокруг плакали. Мещане и ремесленники мрачно смотрели в отверстую пасть. А тут ещё подда­вал жару юродивый: кричал о сгоревшей земле, о судя­щих мышей коршунах, о небе, которое вот-вот совьется в свиток.

Горестно было слушать его — хоть ты плачь. И од­новременно немного и приятно. Ибо всё же обещал и он какое-то просветление.

— Но придёт, придёт муж некий и освободит вас! Близко! Близко! Близко!

Рыбник сплюнул похмельную слюну.

— Что это там дурень о суде кричал?

— Судят сегодня кое-кого в замке церковным судом.

— Что, может, напускавших порчу? От кого голод?

— Голод — от Бога.

С самого окончания строительства Старого Замка суд чаще всего заседал в большом судном зале. В малом зале замковый суд собирался только на особо тайные процессы. Отдавали большой зал и церковному суду, если этот последний не боялся вынести сор из своей избы. Тайные же допросы он проводил обычно в подзе­мельях доминиканской капеллы, если судили католики. А если судили православные, то в подземной тюрьме воз­ле трёхглавой Анны либо в одном из митрополичьих до­мов — каменных строений у Коложи.

Сегодня достославный синедрион сидмя сидел в большом судном. Отдохнув после охоты, хорошо таки выпив накануне (а Лотр ещё и разговевшись), отцы непосредственно приступили к важному делу, ради которого жили в этой земной юдоли и носили мантии и рясы разного цвета, в зависимости от того, как кому повезло.

Зал был, собственно, верхней половиной восточного нефа. Замковый дворец был построен в виде базилики, как церковь, и имел шесть нефов, из которых средний был лишь немного выше остальных. К нему прилегало по два боковых нефа с каждой стороны и один попереч­ный, трансепт. Средний неф был во всю высоту здания и служил залом для тронных приёмов. В трансепте были покои великого князя, а потом короля и их дворов, те­перь довольно запущенные. Боковые и поперечный нефы были после похода Витовта на Псков разделены на два этажа. В нижнем этаже западного нефа жила стража, во втором — привилегированные воины. Другой западный неф служил жильём для замковых жителей, и там были скарбница и подземный ход за Городничанку. В первом, восточном нефе, на двух этажах, были жилища для ува­жаемых гостей и огромная дворцовая часовня. И, нако­нец, в первом этаже крайнего восточного нефа были тем­ницы для родовитых и склады оружия.

На втором этаже значительную часть помещения занимал большой судный зал (малый был в трансепте, под боком у короля), а меньшую, отделенную от него при Витовте же стеной в три кирпича, — пыточная. Из неё скрытый ход в стене вёл через все этажи под землю, где были камеры для узников, а ещё глубже — каменные мешки, в которых терялся навсегда след человеческий и откуда за столетие с лишним не вышел, кажется, ни­кто, даже на кладбище. Об их жителях просто забывали и, если спущенный вниз жбан с водою через три дня пол­ным возвращался назад, — закрывали дырку в потолке мешка камнем, будто запечатывали кувшин с вином, а через полгода, когда переставало вонять, спускали ту­да же на верёвке нового узника. Из-за того, что судный зал был в верхней части нефа, острые готические своды с выпуклыми рёбрами нервюр висели едва не над самой головою, поперечно-полосатые, в красную и белую по­лосы. Узкие, как щели, верхние части окон были у само­го пола, и поэтому свет падал на лица членов суда не­естественно, освещая лишь нижнюю часть подбородка там, где он переходил в шею, клочок под нижней губой, ноздри и верхнюю часть верхних век с бровями. Носы бросали широкую полосу тени на лоб, беспросветная тьма лежала в глазницах, и лица судей казались поэтому зловещими, необыкновенными, такими, каких не бывает у людей.

Судьи сидели на возвышении, возле самого входа в пыточную, за столом, который был завален скрутками бумаги, фолиантами дел, перьями. Кроме Босяцкого, Комара и Лотра сегодня, как на всех процессах, которые были церковными по юрисдикции, но касались всего го­рода, сидели в судном зале войт города Цыкмун Жаба, широкий брюхом, грудью и всем другим магнат, разоде­тый в златотканую чугу и с печатью невероятной тупости и такого же невероятного самовозвеличения на лице; бур­гомистр города Юстин, которого уже третий год избирали на годовой срок: мещане — потому, что был относитель­но справедлив, купцы — потому, что был богат, а церковь хоть и не избирала, но не возражала, ибо только они одни знали, сколько всего разного удалось ей и магнатам вы­рвать от Юстина, рады и города за эти три года.

Сидел кроме них схизматик (ничего, что Городня тогда была преимущественно православной), преосвя­щенный Рыгор Городенский, а в миру Гиляр Болванович, а для неучтивых и теперь просто Гринь. Рыхлый, сонный, с маленькими медвежьими глазками. Одни только го­рожане знали, что, если приходится разнимать в драках городские концы, эта вялость преосвященного может со­вершенно неожиданно, как у крокодила, перейти в мол­ниеносные скорость и ловкость.

Кроме них, было ещё несколько духовных за судей­ским столом, а в другом конце зала глашатаи, которые после начала суда выйдут за стены и объявят обо всём го­роду, и десятка три любопытных из шляхты и их жён.

Да ещё возле стен стояли стражники, а среди них выделялись двое: полусотник Пархвер, настоящий гигант в сажень и шесть дюймов ростом и соответствующий в плечах и груди, и сотник Корнила, мрачного вида, низ­колобый и коренастый, как коряга, воин.

На Пархвера на улочках смотрела толпа. В Кракове по нему сходили с ума придворные развращённые жёны, так как был он не просто болезненный гигант, которого и ветер переломает, а настоящий, пропорционально сло­женный богатырь, первый на коне, первый на мечах, пер­вый за столом, с руками, толщиной, как средний чело­век в поясе, весом немного тяжеловат. И притом не бык. Лицо спокойное, глаза большие и синие, даже с задум­чивостью, волосы золотые. Чёрт его знает, как его такого умудрились выпустить на свет?!

Корнила казался перед ним просто малым, хотя был среднего роста. Красный, немного грузнее, чем подобает, подстриженный под горшок, похожий в своих латах на самовар — ничего особенного. Млели по нему при дворе, где он тоже бывал в свите войта, куда меньше. И всё же, хотя женщины и тут делали политику в большей степени, чем этого хотели и чем об этом думали мужчины, Кор­нила шёл к военной верхушке быстрее всех. И все знали: именно ему дадут тысячника, если в случае войны немного увеличится городенское войско. Потому что Корнила от­личался удивительной, почти нечеловеческой растороп­ностью, верностью и дисциплиной, а у Пархвера, хоть и умнее был, случались припадки ярости, гнева и боевой лютости, такой, когда человек уже не обращает внимания ни на что: ни на врага, ни на своих начальников.

Если ещё добавить, что из приоткрытой двери пы­точной вырывалось и скакало по сводам и нервюрам за­рево, что оттуда иногда выглядывал палач, — перед нами будет полная картина того, что происходило в судном зале тем летним днём.

Циприан Лотр сидел сегодня как старший на месте председателя суда. Непохвально посматривал, как фи­скал Ян Комар дремлет, нахмурив грозные брови. Что за скверная привычка спать на всех прениях?! «Берёт» из­лишне человек. И спит мало ночью. Но вот не дремлет ведь Босяцкий за своим отдельным, адвокатским столи­ком. Шелестит свитками бумаги и пергаментными лис­тами, из-под аксамитистого чёрного капюшона смотрят живые глаза.