Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 8)

И сразу эти двое, говорившие такие мерзостно-разумные и страшные вещи, забыли их, забыли даже те за­мысловатые слова, которые только что так легко произ­носили их уста. Словно замкнуло им рот.

Ибо это оставили их тело души того дела, которое все они совершали. Осталась его закостенелая оболочка.

Может быть, что природный болван, который даже никогда не слышал... ну, скажем, о Платоне, объектив­но служить поповщине, именно потому, что он болван? Может самоуверенное быдло, никогда не слышавшее о Ницше, объективно быть ницшеанцем именно благо­даря своей безграмотной мании величия? Может дурак, окончивший два класса церковноприходской школы и посчитавший, что с него достаточно и что он всё знает, учить физика, как ему сепарировать плазму, и поэта, как ему пользоваться дольником и цезурой? Может. И разве таким образом, не зная этого, он не будет служить страш­ной идее тьмы? Будет. Будут.

Они не знали таких слов, как «идея», «абсолютный дух», «человечность». Но всё своё существование, все свои идеи они поставили на служение этому абсолютному духу в его борьбе с человечностью.

Тёмные и грязные, даже физически, они не думали, что плавание Колумба и издание Скориной Библии на понятном языке — есть два удара из серии смертельных ударов, которые наносит их догме новый Человек.

Но инстинктивно они чувствовали, что это враж­дебно, что это баламутит, беспокоит, что это освещает беспощадным и смертоносным светом ту уютную и тём­ную навозную жижу, в которой они кишели.

И потому они сражались, то бишь объективно действовали так, как будто их тёмные мозги понимали и знали всё.

Могло бы показаться (ибо эта их «деятельность» была последовательной), что они всё понимают, что они нестерпимо умны чёрным своим умом, что они — созна­тельные воины тьмы. А они были просто людьми своего сословия, защищавшими свою власть и «величие», свой мягкий кусок. Они были просто детьми своего времени, несчастного, больного, гнойного, согнутого, когда человек был почти животным и только кое-где выбивались наверх ростки скрюченной, но упрямой и сильной жизни.

Они были навозом, но нет такого навоза, который не считал бы, что он — высшая субстанция, и не считал бы появление на нём зелёных ростков явлением низшего по­рядка.

И против этой жизни они сражались насмерть, мало понимая, зачем сражаются, и зная только, что — «нужно». А «нужно», звавшее их к ненависти, было догма, гнусная и давно устаревшая, как все догмы и па­нацеи, идея всемирной воинствующей церкви. И страшны, и умны, и вредны они были лишь в общей своей деятельности, вообще, все вместе. И в этом был знак, что они отжили.

Против них дрались теперь единицы. И дело этих Человеков было сильнее тупого функционирования этой сифонофоры.

Вне служения своей страшной идее они были людь­ми своего времени, не умнее и не глупее всех людей. Грабили, рассуждали о том, сколько ангелов может по­меститься на острие иглы и что было у Бога сначала, Сло­во либо Дело, боялись козней нечистого, судили мышей.

И поэтому, показав посредством дьяволов, вылетев­ших у них из ртов, объективный смысл их идеи и их деятель­ности, я теперь стану показывать их такими, какими они были. А если случится им сказать что-то такое, что выше их самих на четыре головы, — знайте, что это показывает свои рожки бес, снова тайком забравшийся в их души.

Бесы всё ещё висели над головами всадников, ожи­дали.

Лотр ехал и брезгливо смотрел по сторонам.

— Мне кажется, вы вывезли меня охотиться на мы­шей, — сказал он.

— Почему?

— Смотрите, — и кардинал запустил длинные бе­лые пальцы в подплоённые волосы.

На чёрной, как уголь, земле шевелилось живое. Сот­ни мышей слонялись от одного квёлого ростка к другому, подтачивая их.

— Серые! — взвизгнула женщина.

Лотр показал белые зубы:

— Если это тонкий намёк на одеяние нашего спут­ника и его орден...

Босяцкий засмеялся:

— Тонко, ваше преосвященство. Но это просто мыши. Видите, 6eгут отовсюду в Городню. Как последняя Божья кара. Чуют, что там хлеб. Ничего, до каменных складов и амбаров им не добраться... А вообще плохо. В городе их с каждым днём прибывает. Спасу нет. Даже из церковных кружек вылезают мыши.

— Чересчур старательно и усердно очищаете те кружки?

— Нет. Просто у мещан тоже уж почти нет хлеба.

— Так бросьте им щедрой рукой, — невинно предложил Лотр.

— Божий хлеб? А они, лодыри, снова будут бездельничать.

— Ну, смотрите. Но тогда вам доведется делать что-то другое. Они придут просить от церкви чуда и защиты... Смотрите!

И они заметили. Дорога шевелилась и плыла. Как река. Тысячи, сотни тысяч мышей заполонили её всю. Шло куда-то сосредоточенное, упрямое в своём тупом и вечном движении вперед мышиное войско. Кони, выкатывая в смертельном ужасе глаза, пятились от него прочь.

— Видите? — спросил Лотр.

— Что ж, придётся в ближайшие дни совершить над ними именем церкви суд Божий. Пусть потом не говорят, что мы остались безучастными к страданиям народным.

Насколько достаёт глаз, плыла вся дорога. Легионы грызунов шли вперёд, на Городню.

Глава III

СУД

И суд был верным, как петля,

И скорым, как из тьмы ножи,

И чем длиннее твой кошель —

Тем дольше можешь ты прожить.

Киплинг

Люди так к ним привыкли, что пере­стали замечать их преступления...

...Поэтому мы не охотимся за крупными разбойниками, но зато вашему брату спуску не даём.

Рабле

Старый, Витовта ещё, городенский замок был страшен. Построенный менее полутора века назад, он, несмотря на это, пришёл в упадок и не только стал выглядеть обветшалым, но кое-где начал и разрушаться. Своих мастеров у великого князя не было, а белорусские либо были убиты при взятии города, либо разбежались. А кто остался, тот строил, прямо скажем, плохо: знал, что на его век хватит, а там хоть трава не расти. Для кого было строить? Он, князь, конечно, герой, так легко ведь быть героем на трупах покорённых. Сначала гибли в войнах с ним, потом гибли в войнах за него. Да ещё если бы бе­рёг старые обычаи да веру, а то с латинянами спелся. Так гори оно ясным пламенем!

Такое в те времена безразличие напало на людей! Да и мастерство пришло в упадок, как всегда при вечной войне. И вот из полуторасаженных стен выпадали и кати­лись в Неман камни, крошились под тяжестью валунных слоёв слои кирпича (стены были как слоённый пирог: слой каменных глыб — слой кирпича), башни (четыре квадратных и одна круглая, по имени Зофея) были запу­щены, выросли на них молодые берёзки, лебеда и прочая дрянь. Следили, видимо, больше за замковым дворцом, чем за стенами.

И всё же цитадель была страшной. Стрельчатые готические окна дворца, грифельные стены, остроко­нечные кровли из свинцовой черепицы, зелёная и во­нючая вода бездонных рвов, узкие, как щели, бойницы верхнего и нижнего боя. У Соляной башни — камени­стый, костоломный обрыв к реке. А возле неё — холм, высшая точка Замчища, городенская Голгофа. Там сей­час кружило вороньё: снова, видимо, кого-то выброси­ли на поживу.

Люди на Старом рынке, прижатом едва ли не к са­мым рвам, не обращали на птиц никакого внимания, да­ром что вороны вопили не только над Зитхальным Гор­бом, но и над башнями. Привыкли. Чего не приходилось видеть за последнее время. Надо было жить. Хоть немно­го подороже продать своё, едва не последнее, хоть немно­го дешевле купить хлеб... Мало народу копошилось в тот день на четырёхугольной площади.

Лавки данцигских и кралевецких купцов были ши­роко отворены, но что в них делать простому человеку? Зерно там не продают, зерно там покупают. Покупают и мех, но какие меха летом. Покупают, конечно, и лён, и пеньку, да только мерка их покупки не мужицкая горсть, а целый панский обоз.

Варшавские, торуньские, крымские купцы. Ино­гда промелькнёт, будто из тёмного дерева резаный, венециец, горбоносый норвег, или даже волох, либо даже зябкий мавр. Знают: тут спокойно, тут, в городе городов, никто их не тронет. Ведь всё тут, что касается торговли, в руках купца и для купца. Купец не даст магнату оби­деть и обобрать, рада не даст церкви наложить на всё не­насытную лапу.

И не знают они, что, несмотря на самоуправление, всей этой роскоши приходит конец, пришёл уж конец. И ничего не сделает рада ни с замком, ни с церковью, ни с магнатами, ни с их шляхетскими отрядами, слугами и крепостными.

Только и осталось раде, что властвовать над ремес­ленниками, подмастерьями да плебеями. И над тобою всякий суд есть, а ты, бургомистр, вы, радцы да лавники, только и можете, что споры об имуществе разрешать радецким судом да убийства и другое — судом лавничьим.

И дремлет за окном ратуши мордастый лавник, ожидает, когда какого-нибудь вора поймают да приве­дут. А рядом, в огромном заезжем доме гостеприимном, думают богемские, немецкие и другие купцы, как бы Городню на очередной ярмарке обобрать.

Идёт стража в чешуйчатых латах. Подальше от неё, подальше от богатых лавок. Вот на этой стороне площа­ди получше. Тут хочешь берковцем покупай, хочешь — горстью. Над дверями рыбных рядов рыба-кит глотает Иону. Над хлебными рядами великан-хлебоед жрёт ка­равай величиной с церковь — тоже выпукло вырезан, покрашен. А над дверями пивного ряда ангелок пускает струю. А что, действительно, как по-иному показать, что такое пиво и что оно делает с людьми.

Хлебник и рыбник, хозяева двух больших соседних лавок и многочисленных при них складов, сидели у двери в теньке, на каменных скамьях, да лениво разговаривали о том о сём. Болела с похмелья голова: вчера хорошо помолились богу Бортю, которому по весям и поныне ставят в жертву возле свепетов березовый сок и разбав­ленный водою мёд и имя которого при отцах духовных вымолвить — смилуйся и спаси нас, Господи Иисусе.