Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 71)

— А теперь что скажешь?

— Я хочу умереть, — повторил он.

— Бог у вас, говорят, появился? Где он? Что делает?

— Его дело. Он жив. А я хочу умереть.

Марлора взмахнул рукою. Слон опустил ногу.

Глава XXXI

ВИНО ЯРОСТИ БОЖИЕЙ

Тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева...

Откровение, 14:10

От твоего державного бега по подне­бесью в ужасе трепещут созвездия! Ты пове­дёшь грозно бровью — и в небе загрохочут молнии, властелин!

Гимн Озирису

Ты чего ещё хочешь? От Бога пинка?!

Поговорка

Где-то дня через три после битвы на известняковой пустоши апостолы под началом Христа подходили к небольшому монастырю среди дубовых рощ и клеверных полей. Речушка окружала подножие пригорка, на котором он стоял. Перегороженная в нескольких местах плотинами, она образовывала три-четыре пруда, отражав­ших бледное предвечернее солнце.

Тринадцать мужчин и женщина шли над водою, вспугивали с диких маков кузнечиков и думали лишь о том, чтобы где-нибудь найти пристанище.

До них доходили слухи о появлении на юге татар. И хотя они не верили, что никто их не встретит, что тот же самый Лотр не поднимет против них людей, — приходилосъ беречься. Теперь нельзя было ночевать в беззащитных хатах либо в чистом поле. Надо было забираться поглубже в лес. Но тут и леса были досмотрены, чисты от хвороста и ветробоя.

К тому же они не могли долго сидеть в безлюдном месте. Люди — это был хлеб, который им, пускай себе и нечасто и не помногу, удавалось покупать.

Потому сегодня, увидев белую игрушку кляштора, Юрась обрадовался. Можно заночевать под стенами. Если ночью случится татарин — неужели не пустят даже в женский? Быть такого не может. Монастыри ведь по­этому и строят, для убежища.

А утром можно будет купить хлеба, а может, и ры­бы (вишь, какие пруды, непременно в них будут и линь, и тёмно-золотой, с блюдо, монастырский карась, и угорь). И Юрась отдал распоряжение раскинуться табором под пятью-шестью огромными дубами, почти возле стен.

Когда под дубы натаскали сена, когда горшок со щами начал булькать на огне, Юрась заметил, что Магда­лине как-то не по себе.

— Тебе что, нездоровится?

— Немного есть.

— Тогда ложись на сено да укройся. Я тебе принесу.

— Спасибо тебе, Господи мой.

Она легла под плащ. Ей действительно было не по себе, но не от недомогания. Прижмурив глаза, она слушала разговоры и... боялась. Вот вернулся с охапкой хво­роста телепень Пилип из Вифсаиды.

— Что за кляштор? — спросил безразлично Христос.

— Эно... Машковский какой-то... Во имя Марты и той... Марили.

Магдалина вздрогнула под плащом. Она знала это. Только стена отделяет его от той.

— Интересный кляштор, — удивился Христос. — Смотри, Магдалина, что на стенах.

На низкой, в полтора человеческих роста, внешней стене стояли деревянные, в натуральный рост, статуи. Пропорции их были нарушены: туловища толстые, мясистые, глаза вытаращены, головы большие. Статуи были окрашены в розовый (лица), чёрный или рыжий (волосы), синий, голубой, красный и лиловый (одежды) густые цвета. У большинства были разинуты рты, и возле них что-то вилось. Наподобие дымка. Так было у святой Цецилии, святых Катарины и Анны. Среди них стоял святой Никола с трубкой, и у того дымок вился над чубуком. У деревянного Христа дым кружился над прижатой к сердцу и немного отставленной ладонью.

Рты, чубуки и ладони были летками, статуи — улья­ми, дымок — пчёлами.

Святые смотрели на Магдалину непохвально. Она не знала, бредит она или нет. Стояли вокруг идолы, ко­лыхался дуб (а может, это было древо Добра и Зла?), све­шивался и шевелился в воздухе громадный лоснящийся змей, похожий на толстую длиннющую колбасу.

В ужасе раскрыла глаза и увидела, что это не змей, что это Сила Гарнец, Якуб Зеведеев, хлопает плотоядным ртом и блестит сомовыми глазками, показывая Христу здоровенного лиловатого угря. В корзине у него было ещё несколько рыбёшек помельче: украдкой наловил в пруду.

— 3-змей! Это чтобы та конавка глупая, Петро... куда ему? А тут его испечь на угольях — м-м-ух! А копчё­ный ведь каков! Нету, братец, где закоптить. Житьё наше житьё, вьюны ему в брюхо.

«Ну и что? Существует где-то Лотр. До сих пор не поймал. Можно зашиться так глубоко, что и не поймает. Целые деревни живут в пущах и никогда не видят че­ловека власти. Можно убежать на Полесье, в страшные Софиёвские леса под Оршей, к вольной пограничной страже, к панцирным боярам. Они примут. Они любят смелых, прячут их, записывают к себе».

Почему она должна, считаясь с их преосвящен­ством Лотром, молчать? Надо сказать ему, что Анея тут. Похитить её либо взять силой, по пути вырвать из когтей ханжей и алчного отца Ратму и убегать к панцирным боя­рам. Хата в лесу за частоколом, оружие, поодаль вышка с дровами и смолою. Можно жить так двадцать — трид­цать лет, подрастут дети и пойдут сторожить вместо отца. Будут богатырями... А можно и через три года ухнуть — как повезёт. Заметить издали огни, зажечь свои, увидеть, как в двух верстах от тебя встанет еще один черный ды­мовой султан. И тогда спуститься и за волчьими ямами и завалами с луками и самострелами ожидать врага, драться с ним, держаться до подхода других черноруких, пропахших смолою и порохом «бояр».

Зато обыкновенное утро, Бог мой! Ровный шум пущи, солнце падает в окошко, в золотом пятне света на свежевымытом полу играет с клубком котёнок. Ратма, пускай себе и не слишком любимый, но привычный, свой, вечно свой, кушает за столом горячие, подрумяненные в печи колдуны.

Или ночь. Тихо. Звёзды. И тот же самый вечный лесной шум. Немного нездоровится, и от этого ещё лучше. Только страшно хочется пить. И вот Ратма встаёт, ше­роховато черпает воду. И она чувствует в гy6ax глазуро­ванный край кружки. И Ратма говорит голосом Христа «попей», и отчего-то сразу тёплая, горячая волна катится по всему телу. Такая, что она от удивления едва не теряет сознание. А может, это не от удивления?

— Ты просила пить? — обратился Христос. — Пей. Напилась? Так сейчас кушай. Щи, холера на них, такие ядрёные.

Она молчала, чтобы дольше задержать в себе то, что пробудило её.

— Э, да ты совсем поганая. Плохая, как белорусская жизнь. Ну, давай покормлю.

Он царапал ложкой в мисе. Потом она почувствовала зубами мягкое и пахучее грушевое дерево, вкус горячих, живуще-жидких, наперченных щей. Она поймала себя на мысли, что с тех времен, когда живы ещё были родители, когда сама была мала — не было так спокойно, хорошо и доверчиво.

— Ну вот, — приободрил он. — Спи. Зажарим рыбу — тогда уж...

И она действительно как провалилась в дрёму. Издалека доносились глухие звуки разговора. Иногда сознание возвращалось, и тогда одна-две мысли проплывали в голове, и она чувствовала, что лёгкая словно слабость, боязнь и дрожь оставляют её. От сна на воздухе, от звуков вечера, от присутствия этого человека рядом.

Юрась смотрел на пруды, на синих стрекоз, летаюших над водою, на лицо спавшей. Странно, что-то звало его, что-то словно не давало сидеть на месте, но вечер успокаивал и заставлял сидеть. Из монастырских врат вышли несколько десятков молодых монахинь в белом, чернобровых, глазастых. У одной на плече была лютня.

Своим на удивление чутким слухом он улавливал громкие, над водой, обрывки разговора:

— Чего это она и сегодня раздобрилась да нас вы­пустила? И уже третий день.

— И у игумений...

— Сердце... Знаем мы, что за сердце...

— Наверно, опять этот, мордастый, у неё будет...

— Девки, чёрт с ним... Девки, пускай себе... Хоро­шо идти... Вечер. Рыба плескается.

На поверхности прудов вправду расплывались кру­ги. Женщины шли, и их белые фигуры печально и чисто отражались в воде. Кажется, и сам бы остался тут, если бы вокруг были такие.

Одна девушка внезапно подала голос:

— Смотри, парни какие. Сидят, не знают, а чего бы это сделать. Это я их нашла.

— А раз нашла, то тащила бы сюда.

— Да, вишь, они неказистые какие-то. На ходу спят.

Юрась поднял руку. В ответ над водою долетел ти­хий смех.

— Ой... сёстры... Будет от игуменьи...

— А пусть она на муравейник сядет, как я её боюсь.

- Нет, это парни особенные.

— Каши наелись... Осовели...

Апостолы переглянулись. Потом Тумаш, Сымон Канаит и Пилип махнули рукой и поковыляли в сторо­ну девчат. Крякнул Якуб и тоже поднялся.

Догоняя, бросились другие. Раввуни задержался.

— Ступай, Иосия, — повелел Братчик. — Ты ведь знаешь.

Иуда побежал. Христос остался один. Сидел над панвами, ворочал куски.