Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 73)
— Ну-ну, разошлась.
— Я тебя, голубчик, не держу. Понадобится — в тот же день ходом выведу — и гони в Городню... если по пути нехристи не перехватят.
Они вышли.
Христос всё ещё бросался возле стены. В глазок врат увидел лицо Магдалины.
— Не отворяют!
— Беги, — голос его одичал. — Бей, грохай, руки разбей — достучись!
Вновь начал яростно дёргать веревку колокола.
Между беглецами и всадниками всё ещё было расстояние. Христос не знал, что они были уверены в том, что врата не откроют, и потому не спешили. Да и лезть на рожон не хотелось: Тумаш и ещё пара апостолов иногда останавливались и бросали во всадников камни.
Но дверь не открывали, а он уже видел не только лица своих, но и лица крымчаков, преимущественнее широкие и мускулистые, горбоносые, с ощеренными пастями. Шеломы-мисюрки, малахаи, халаты поверх кольчуг, челноки стремян.
Ноздри его уже ловили даже запах врага: дикий чужой, смесь полыни, бараньего жира, пряностей, потa и ещё чего-то.
— И-ги-ги! И-ги-ги!
И вдруг он всем нутром понял: не откроют. Убоялись или намерение такое, чёрт его знает, для чего. Теперь и самому не вскочишь. И, стало быть, все попали в капкан, и он тоже. Колодка на шее, цепи, аркан, путь в Кафу. Вот и конец твой, лже-Христос. И нечего с надеждой смотреть на небо — не поможет.
Запыхавшиеся, красные от напряжения лица с диким выражением ужаса были уже близко. Даже если бы они начали подсаживать людей — прежде всего женщин — на стену, они успели бы подсобить от силы трем-четырём. И, значит, схватят и Тумаша, и Иуду, и всех, и его. Бедных не выкупят. Рабство. Бич.
Он осмотрел стену, и внезапно что-то мелькнуло в его глазах: «А может, и вскочишь?»
Христос побежал навстречу беглецам. Увидел, что в глазах некоторых бешеное удивление. Но он не бежал долго. Саженях в десяти он повернулся и, набирая скорость, помчался к стене.
— Так! — хрипато крикнул Тумаш. — Так! Лишь бы не плен.
Он подумал, что Христос хочет разбить голову о камни. Но тот не думал об этом. Разогнавшись, он, ногами вперёд, прыгнул на стену и, воспользовавшись инерцией сделав на стене два шага, вскинул руки, схватил-таки пальцами острый верхний край её, срывая ногги, надсаживая живот, извиваясь подтянулся и с нечеловеческой силой, силой отчаяния и безысходности, вскинул таки одну ногу, а потом и сам сел верхом на замшелые камни. Упал головою на верх забрала во внезапном страшном бессилии.
Сверху увидел лицо Раввуни, его протянутые руки, в которых были радость за него и одновременно безмерное отчаяние.
В это время татарва настигла и схватила Яна Зеведеева и Фому. Христос не понимал, почему так. Ян был женоподобен, это да. Но Фома? Лишь потом он догадался, что в этих неверных сумерках не было времени рассматривать. Кроме того, крымчаки, по глупости и неосведомлённости, не смогли отличить белых ряс монахинь от полотняных, грязно-белых апостольских хитонов.
Апостолов тащили к коням. Потом начали взлетать арканы. Стали хватать женщин. Слышался визг, крики, топтание коней, чужая перебранка.
— Я те лапну! — Фома опустил оглушительную оплеуху. — Я те лапну дворянина!!!
— Караул!
— Вот это бабы! — кричал крымчак. — Очынь вы-лыкы бабы. Этих хватай.
— Иги-ги! Иги-ги!
С кряканьем, словно дрова рубил, молотил Пилип. Но вокруг всё больше группировалась конная вонючая толпа.
Никто из беглецов не смог бы вскочить на стену: слишком были обессилевшие. Но Христос и не думал о спасении одного себя. Нужна была, может, одна лишь минута, чтобы чего-нибудь... А, чёрт!
Над Иудой со свистом взлетел аркан. Захватил за глотку.
— Христос!!! — в отчаянии, с перехваченным дыханием, лишь и успел крикнуть несчастный.
И тогда Христос встал на ноги.
...Игуменья и Пархвер, которые тащили скрученную Анею к вратам внутренней стены, остановились, услышав этот крик.
— Ч-чёрт, что такое? — спросил богатырь.
Лицо Анеи было изнурённым и безучастным. Она смотрела в землю. Она слышала визг и крики и понимала всё. Игуменья постаралась ещё позавчера открыть ей глаза на судьбу, поджидавшую её.
— Так открывай дверь, — шёпотом сказал Пархвер.
Игуменья, однако, не спешила: она услыхала, что за вратами, в двух шагах от них, кто-то глухо рыдал.
...Магдалина, до крови разбив кулаки, распростёрлась на половинке врат, широко раскинув руки, как распятая. Одно отчаяние владело ею. Скажи она обо всём — они ворвались бы сюда несколько часов назад и тогда ничего бы не было. А теперь он в их руках. Чёрт с ними, с остальными, но он в их руках. Она колотилась головою в окованную железом половину, а потом бросила и уже лишь плакала.
— Тс-с! — предупредила игуменья.
Она тихо, как кошка, взбежала истёртыми каменными ступенями на забрало. Стена та была втрое выше внешней, с зубцами. Она припала к просвету между ними и увидела человека, который вдруг выпрямился на вершине каменной ограды.
Тогда она поспешно сбежала вниз, зашептала Пархверу:
— Этот, на стене. И женщина тут, возле врат. Сейчас он, наверно, бросится сюда. Проведал.
— Так выпускай...
Скрученная женщина безучастно смотрела в землю. Она сидела на траве. Как только Пархвер оставил ее, она села: не держали ноги. Лицо было словно одеревенелым. Вокруг глаз — синие тени. Игуменья покосилась на неё:
— Ему в руки?
— Чёрт с ним. Обоих и захватят.
— А если нет? А если выкрутится да прискочит сюда?
— Стена!
— Стена из дикого камня. А этот ловкач...
— Отпускай, говорю, — Пархвер был бледен от тревоги.
— Нет, — властно отрубила та. — Надо посмотреть, что и как. Повели в башню. Откроем внешние врата. Схватят — выпустим. А если по-моему, так выпускать не надо. Надо выбираться отсюда. Ходом. Он выводит в овраг. Крымчаки туда не рискнут — чаща. А там всегда поджидают кони.
— Приказания не исполнишь, — разозлился богатырь.
— Лучше не исполню. Лучше самому Лотру отдам — пускай делает, что надобно. Ему лучше знать. Сбыть с рук, и пускай сам разбирается. А если выпустим, если отдадим, да они чудом каким-либо убегут, спрячутся — как тогда? Мне — духовный суд и в лучшем случае каменный мешок до смерти. А уж тебе воздыхальни не миновать. Как укоротят тебя, — она измерила глазами, — дюймов на пять-шесть — чем тогда запоёшь?
Пархвер потер шею. В этот момент снова прозвучал душераздирающий крик:
— Христос!
И хотя Анея ничего не слышала — этот крик словно вернул ей сознание. В глазах мелькнуло живое любопытство. И неожиданно женщина словно взвилась:
— Ю-рась! Христос! Христо-ос!
Пархвер бросился к ней, подхватил на руки, бегом помчался к башне. Игуменья трусила за ним.
— Хрис...
Ладонь Пархвера зажала не только её рот, но и всё лицо.
...Школяр на стене, услышав крик, выпрямился. На минуту глаза сделались дикими.
«Послышалось? — подумал он. — Она?.. Да нет, никто не кричит. Тишина... Послышалось. И как это я ничего не забыл?»
Он наконец почувствовал, что силы возвратились, внизу всё ещё метался народ кипела свалка, звучали истошные крики.
Низринутый Иуда, всё ещё с земли, всё ещё пережатым голосом бросил:
— Оставляешь нас?
Вместо ответа Юрась побежал по стене. Остановился.
— Ложи-ись! — что есть мочи закричал он. — Кто свои — ложи-сь! Все! Лежи тихо!
Это был такой крик, что его услышали даже среди яростной какофонии драки. Большинство с недоразумением.