Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 65)

И Христос оскалил зубы, как вурдалак:

— Он спит спокойно. А вот под какой сожжённой хатой, под которой из них, в каком пепле спят ваши косточки? Да что же это за быдло! Да сколько же умным людям учить вас, чтобы были вы не червями, а людьми? — школяр затряс кулаками в воздухе. — Законники, говоришь? Паны? Тысяченачальники плохие? Брешешь! Не они во­няют! Дело воняет! Дело их во вред человеку и земле! Не человек виновен — выводок! «Род лукавый и прелюбодейный! Слепые вожди слепых! Дерево по плодам узнают. Как же они могут говорить доброе, будучи злы!»

— Тихо! — спохватился внезапно Фома. — Слышите?

Воцарилось молчание. Всех поразили не столько слова шляхтича, сколько его вид, настороженный, весь словно наапряжённый, со скрытой тревогой в глазах.

— Тихо... Слышите?

Костёр почти догорел. Тьма надвигалась на малень­кую ложбинку. И в этой тьме, где-то внизу, в лесу, на под­ступах к большой ложбине, они услышали какой-то стран­ный тревожный шелест, какие-то ритмичные тихие звуки.

— Идут, — прошептал Тумаш.

И действительно, это было похоже на приглушённые, скользящие шаги десятков маленьких ног, среди которых иногда выделялись тяжёлые, словно шло большое живот­ное. Приближалось будто бы что-то многоногое, и оно то грузно ступало по земле и мху, то прыгало, то громко на­ступало на корни. Тихий клёкот, словно от клюва аиста, иногда звучал во мраке, какие-то угрожающие вздохи.

— Кто это? — спросил Сымон. — Или что это?

— Тихо, — попросил Тумаш.

Глухой, будто из-под земли, раздался вдруг какой-то призыв — а может, моление? — и утих. Опять повто­рился... И неожиданно в ответ на него прозвучал неслы­ханной силы голос, от которого у невольных свидетелей побежал по спинам мороз.

— Кто там зовёт меня? — бился в большой ложби­не голос.

— А-о-о-о-оу-у-у! — пропели из тьмы голоса.

— Кто не боится проклятого Богом и слугами его места?

— Слабые, — простонал чей-то ответный голос.

— Почему слабые не боятся земли, от которой от­ступился Бог? — лязгал металлом чудовищный голос.

— Ибо отрекаются. Ибо хотят быть могуществен­ными.

— Кто живёт на пустой земле?

— Никто.

— Кто господствует над ней?

— Ты.

— Чего хотите вы?

— Быть твоими. Обман.

— Как это на языке того, от кого отрекаетесь?

— Аминь.

— А вправду?

— Обман.

В тишине прозвучал словно сдавленный, чудовищный хохот многих голосов.

— И учить, — захлёбывались голоса. — И смысл тайный... И в каждом амине — большой обман.

— Имя моё? — спросил голос.

— Сатаниил, — тихо застонали голоса. — Люцифер... Светоносный... Посвист... Чернобог!..

— И-мя мо-ё! — будто главного требовал голос.

— Властелин! — прорыдал чей-то голос. — Вла­стелин!

— Что принесли вы мне?

— Себя. Души свои. Капли крови своей на этом листе.

— Что ещё?

— Слушай, — ответил кто-то.

И тут над ложбиной прозвучал истошный, словно в сонном кошмаре, человеческий крик. Даже не чело­веческий, а такой, словно ревел под неудачным ножом в предсмертном ужасе бык. Потом кто-то замычал.

— Узнаю голос врага моего и людского. Ожидайте с ним.

Крик ещё звучал в ушах свидетелей. А вокруг давно стояла мёртвая тишина ночного леса.

— Теперь говорите вы, — гулко, словно в бездну, пропарил голос.

По шелесту травы можно было судить, что кто-то сделал шаг вперёд.

— Великий властелин рода земного, всех нас, — cказал человек. — Ещё позавчера никто из нас не думал идти сюда. Прости нас. Мы несли наше бремя и надеялись и терпели. Твои гонцы уговаривали нас, но мы оставались верными сынами триединого нашего Бога.

Голос из тьмы едко захохотал.

— Нас загоняли в смертный загон, нас влекли туда баснею о райском клевере, а мы жили, как в аду. И нас пугали адом. Нас, верных. Мы голодали и умирали с голода, а нас пугали адом, ибо не могли мы кушать ни индульгенцию, ни мессу. Нас били, как хотели, а потом пугали адом за отсутствие смирения. Нас гнали в рай силой, а мы видели, что место и там купили богатые. Костры горят на наших площадях, нас пытают, дети наши умирают с голода, не совершив ещё и первого гpexa. На земле этой господствует зло... Ничего не может Бог. Он бессилен против им самим поставленной власти, против собственных слуг. Он бессилен против тебя, властелин зла. Он пытает, гонит и распинает лучших своих сыновей, лучших своих защит­ников, либо просто не может защитить их. Ты, по край­ней мере, не мучишь верных своих слуг. Ты не будешь, как он, гнать светлых умом и душою, лучшую надежду, цвет творения своего. Знаем, что тебя нет тут, что это лишь голос твоего первосвященника, но ты услышишь, власте­лин. Твой слуга — не клирик. Твой храм — не церковь. Ты услышишь... Мы изнемогли. Мы не можем больше. Мы поможем тебе низринуть того, чтобы на этой земле было что-то одно. Не всё ли равно, с кем строить хорошее?

Он передохнул.

— Бери нас. Мы больше не можем. Мы умираем всю жизнь в наших сложенных из навоза хатах. Чем больше они гонят нас к святости и будущему райскому клеверу — тем нам труднее, тем больше мы жаждем тебя. Они добьются, что все мы сделаемся твоими. Всю жизнь мы за­живо умираем, Чернобог. Дай нам царствие твоё, дай нам хоть откуда-нибудь облегчение в этой жизни. Нам неот­куда больше ожидать его. Дай нам отблеск хоть какого-то света, пускай себе и чёрного. Либо — если нельзя и этого — дай нам на своих тайных шабашах хоть одну мину­ту забытья. Дай нам забыть вот тут, хоть на минуту, нашу страшную жизнь. Мы больше не можем. Забери нас.

Юрась почувствовал, что рука Тумаша холодна, как лёд.

— Что это? — спросил он.

— Тихо, — одними губами шепнул Фома. — Иначе — смерть. — И одним вздохом ответил: — Чёрная месса [12].

Легла длинная пауза. Возможно, властитель голоса думал. Потом снова металлом пропарили во тьме слова:

— Люди! Вы, которые из деревень Красовица, Хитричи, Березина и других, числом двадцать. Хозяйки ваши — верные дочери мои. Именем своим повелеваю — они дадут вам немного света. Именем Чернобога заклинаю их запретить сгон, отменить ставной невод и пригон откормленных кабанов. Пусть сбросят денежного взноса по двадцать грошей с каждой копы. Клянётесь?

— Да, — вразнобой вздохнули женские голоса.

— В знак согласия дадите сегодня подпись собствен­ным телом с тем своим подданным, которого изберёте... Другие слушайте. Великий властелин подумает и о вас. Вам не надо ожидать их страшного суда, которого бу­дет. А его не будет! Я обещаю вам это.

Эхом задрожала ложбина.

— Я исчезаю. Вам скажут, что делать. Сожгите крест. Я исчезаю...

Ярко побежали вверх первые языки пламени. Через минуту над насиженным гнездом пылал огромный, из целой сосны, крест. Огонь вырвал из тьмы ложбину, окружающие заросли, привидения сухих деревьев и многочисленные лица людей.

Их было множество. Несколько сотен. Целое море. Отчасти совсем нагие. Крест пылал над их головами. Ог­ненными и чёрными птицами метались над ними свет и тень.

Возле креста стоял человек в чёрном плаще. На лице — грубо нарисованная маска, на шапке — турьи рога. В руке — длинное копьё.

— Неофиты, где ваше обещание?!

Над головами людей поплыл большой, весь неровно, пятнами испещрённый красный лист пергамента.

Мужчина средних лет, весьма похожий на того, седого, которого сожгли сегодня, возможно, брат, взял eго в руки. Сказал уже знакомым голосом, тем самым, который говорил «забери нас»:

— Мы вырвали его из самого большого Евангелия, когда брали жертву. И каждый оставил на нём каплю крови. Вот.

Он поднял большой палец левой руки. И за ним начали сям и там подниматься руки с отставленными пальцами. Десять... тридцать... сто... ещё и ещё.

— Он красный, — провозгласил мужчина. — Кровь вызывает кровь. Злоба не рождает доброты, а гнев и злобу. Напрасно стараются.