Радостный галдёж покрыл его слова. Толпа взорвалась криками счастья и ликования.
Глава XII
ЧУДЕСА ПЕРВОГО ДНЯ
Я — хлеб живой, сшедший с небес.
Иоанн, 6:51
СЛОВО ОТ ЛЕТОПИСЦА
«...И вот словно глаза тогда отняло у всех. Хорошо бы у народа тёмного, стараниями отцов церкви не просвещённого ещё.
Разум взял Нечистый и у мещан богатых, и у торговцев, и у людей из свентой службы — аж до нунция, и у генерального комиссария, и — страх сказать — у милостивого кроля нашего, и у князя Московского, диссидента. И даже у тех, кто выше [7] их.
Какими чарами добились этого шалберы те — ведает Бог. Но странно, почему все как ослепли и почему та слепость чародейства гадкого так быстро минула потом, когда начали их законно гнать за блуд их, за то, что хлеб находили, где его не было, и врагов сильных, с малым людом против них выправившись, громили — и наверняка силами Сатаны».
СЛОВО ОТ ВТОРОГО ЛЕТОПИСЦА
«Тот вор Петра-рыбака — а кто говорит, мещанина — и других себе подобных двенадцать согласно числу aпостольскому выбрал, а сам ся Христом назвал и обманул тем святую мать нашу церковь. Ибо княжичи церкви просты были, как голуби, и чисты сердцем, как дети, которых есть царствие небесное. И те княжичи о простом люде посполитом думали и судили, что Господь Бог, ся явивши, облегчение и радость велькую тому люду сделает.
О, велький был потом гнев их за обманутую ворами теми веру! Ибо открыл им их величество господь глаза и повелел мечам карати тех мошенников за еретические вымыслы их и ересь ту огнём выжигати, а воров тех уничтожать.
А покуда злыдни те в Городне сколько дней замешкавшись, как бы одержимые от дьявола учиняли и живность старанием себе и людям добывали, ибо своей кухни не имели. И тот Христос тогда там, как бы безумный по дворам и рынкам бегая и по лавкам, хлеб людям хватал и мясо из гарнцев и мис черпал и на свои товарищи метал, а они их, хватая, и ели. И была там на то время превеликая тьма людей».
СЛОВО ОТ ДВУХ СВИДЕТЕЛЕЙ
«И вновь брехня. И осточертело уж нам, людям, что с ним ходили, читать это и слушать это. Но кто ж очистит правду от кала (Исправлено: «От лицемерия и необъективности». — Авт.) и возгрей, если не мы? Кто остался жив? Эти два, повыше, они ещё хоть немного, половиной слова, правду говорят. Находили и хлеб. Били и врагов. Добывали и мясо, и рыбу, и живность людям. И была там действительно «превеликая тьма людей».
Но в другом — ложь. Сами видели, как мы, горемычные, ту церковь и начальство то «одурачили». Под угрозой дыбы и костра. Сами изведаете, как эта их «слепость» прошла, едва он руку на золото церковное поднял. И что тогда совершили те, «простые, как голуби» — изведаете вы тоже.
Но Варлаам и летописцы из Буйничей меньше врут. Вы Мартина Вельского послушайте. Он Братчика Якубом Мелштинским кличет, шляхтичем коронным. В то время, как не знаем мы, был ли он даже мирским школяром. Странным слишком был для школяра. То ли умён очень, то ли с луны упал — просто не укладывается в голове.
А было так.
...Бросились к нам люди. Тысячи многие. Подхватили на руки, подняли, понесли. А за нами понесли тех же князей церкви. Чёрт знает, откуда появились в руках, вверх вознесённых, факелы, ленты разных колеров, цветы. Огонь скачет. А мы, счастливые, смеёмся: смерти избежали, бедные.
Если бы знали, сколько нам с тем апостольством мучиться ещё — плакали бы, как иудеи на реках вавилонских, а вместо того, чтобы лиры на вербы вешать, им подобно, сами бы на тех вербах повесились.
Толпа прыгает, ревёт, ликует: Христос в Городню пришёл. А мы уж на Старом рынке поняли, в какую кулагу выпачкались. Там какой-то человек — слабый, видимо, верой — целый воз мышеловок привёз.
— Мышеловки! — кричит. — Удивительные мышеловки!
И тут народ вдребезги и вчистую разбил тот воз и разнес, а мышеловки стал топтать ногами: зачем нам мышеловки, мол, если у нас вы есть. Тут мы и испугались.
— Чу-да! Чу-да! Чу-да! — вопят.
И рукоплескания...
Братчик было растерялся, но потом похлопал своего «коня», какого-то мужика Зенона, чтобы тот остановился, подъехал к Богдану Роскошу, а теперича Фоме Неверному, да и шепнул ему что-то. Фома головою затряс.
— Тпру, — сказал Христос. — Хорошо, люди! Сделаем всё. Будет вам чудо.
Засучил рукава:
— Принесите нам от домов своих сотню мышей.
— Да, — подтвердил Коток-Тадей, да и достаёт из-за пазухи мышь.
Толпа взвыла. Побежали за мышами.
...И вот сидим мы все в каком-то сарае с множеством клеток. Тумаш достаёт из клеток мышей, а мы их дёгтем мажем. И все это здорово напоминает фабричный конвейер [8]. Правильно это Братчик придумал, а Фома-Тумаш подтвердил. Мышь — он дёгтя не любит. Пустишь такого — он других перепачкает, те — других. Мыши половину жизни моются, а дёготь языком не отмоешь. Начнут они бросаться, в другие дома бежать, в свои и там пачкать. Начнётся страшная возня. И самое позднее через день все мыши из города выйдут.
И вот мы трудимся. Достаём — держим за хвост — мазилкой шлёпаем. И Иуда тех мышей в норы выпускает.
...Вышли мы из сарая того, и опять подняли нас на руки, ибо пообещал Христос, что завтра мыши пойдут из города, ибо услышал отец его на небе моления человеческие.
Всё было бы хорошо, но тут Иуда увидел, как Лотр с Болвановичем смотрят на Братчика, словно на своё создание. И улыбаются, будто оценивая: «А ничего», — и руки их встречаются в сильном пожатии.
Так не по себе тогда сделалось. Вроде будущую судьбу свою увидел.
...Потом впечатление от обещания минуло, и тут все эти люди с истощёнными лицами, бледные женщины, нищие в лохмотьях, дети несчастные — всё это бедное море почувствовало, что голодно оно, что рисковало жизнью за этого человека и имеет теперь право просить о величайшем чуде, которое возможно на земле, — о куске хлеба. И началось моление о втором чуде:
— Хле-ба! Хле-ба! Хле-ба!
Руки тянут. И тут растерялись уже не только мы. Растерялись и «простые голуби», князи церкви.
Счастье великое, что некоторые услышали моление людское, подумали, что вот вправду даст хлеба и тем торговлю подорвёт, да и от одной той мысли слегка взбесились. Смотрим — протолкались сквозь гурьбу от своих лавок два человека. Один худой, рыжий и копчёной рыбой пахнет. Второй — словно из буханок хлебных сбит. И последний с язвительностью такой Христу говорит:
— Да. Хлебушка. Сотвори им чудо.
А второй с такой фарисейской мордой спрашивает:
— Что ж не накормишь их хлебом и рыбой?
Братчик молчит.
— Иль не можешь, и торговцам надо делать это? — добавляет хлебник.
И тут свеженький наш Христос будто бы понял что-то. Посмотрел на торговцев. На лавки. На цеховые знаки над их дверями.
— Это ваши склады?
— Н-ну, наши.
— Так проще, видимо, было бы, чтобы это вы людей накормили.
— У нас нетушки, — отвечает хлебник. — Евангелием святым клянусь.
— Да они у нас пусты, хоть ты собак гоняй.
— Хорошо, — продолжает Братчик. — Что у вас есть, люди?
Поискали в толпе. Наконец говорят:
— У нас тут лишь пять хлебов и две рыбины.
— Вот и хорошо, — улыбается школяр. — Вот мы их сейчас и порежем. А дабы не видели вы своими глазами Божьего чуда, мы сделаем так. Ты, Тумаш, возьми несколько апостолов и две рыбины, да идите в ту дверь (вот я её благословляю). А я с шестью хлеб возьму да пойду сюда...
А вы, люди, становитесь в хвост, не толкайтесь, без очереди не лезьте, хватит на всех. А хлеб и рыбу подаём через окошко.
Хлебник с рыбником бросились было к нему. Тот голос возвысил так, что смотреть на него страшно стало.
— Чего вам? Люди, вы все слыхали! Эти Евангелием клялись, что у них там пусто. Так зачем мешать вам свой хлеб получить?
Только мы и слышали, как шипел хлебник у своей двери:
— Нельзя сюда. Конкурируешь, пан Иисус.
Толпа насунулась ближе. И тут завопил возле своей лавки рыбник:
— По желанию верующих чуда не будет!
Но их оттеснили уже. Христос лицо своё почти к самым глазам рыбника приблизил:
— Ну-ка, лети отсюда!
Тот не хочет.
