Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 26)

— Я знаю этот могильник, — ощерился Комар. — Это проклятое место. Это могильник языческих богатырей, оборотней, вурдалаков. Христианину грех смотреть на него и подобно тому, как душу погубить, — сидеть там... Запиши и эту их провинность, писарь [6].

— Не знаю. Нам было там хорошо и спокойно. Закат. Красное озеро. Древние камни. Комарьё толчёт мак.

Мы развели костёр. Я взял нитку и крюк и двинулся к берегу, чтобы поймать что-нибудь. Но как только я подо­шёл к воде, я услышал, что с озера несётся густая ругань, оскорблявшая и озеро, и могилы, и это спокойствие.

...Невдалеке друг от друга стояли два челна. Стояли и, видимо, не могли разъехаться, ибо мерёжи их запутались и сплелись, а как раз в месте сплетения билась большущая рыба. Ей-богу, я ещё не видел такой. Большущий сом са­жени в полторы — если не в две — длиной. Видимо, он за­путался в одну мерёжу, потащил её, наскочил на вторую и спутал их. Сом этот бился, раскрывал широкий рот, чав­кал грибами, шевелил усами и таращил маленькие глаза.

Братчик остановил свой взгляд на Жабе и улыбнул­ся. Весьма хитровато.

— С того времени стоит мне только увидеть жир­ного дурака при исполнении им службы — и мне сразу вспоминается этот сом.

А в челнах бились и таскали друг друга за чубы люди. В одном челне вот эти два брата, а во втором — эти. Тоже братья.

— Довольно, — остановил Братчика Лотр. — Теперь они. Ты кто?

Вперёд выступил заросший человек с коварными глазами забияки и волосами копной, один из тех «римских вояк», деливших возле креста одежду. В одном из уголков рта — презрительная усмешка; табачные глаза недобро бегают. На голове, как во всех курчавых, вошедших в возраст, начинает пробиваться плешь.

— Левон Конавка, — с бахвальством представился человек.

Его сосед, похожий на него, но еще по-юношески тонковатый (да ещё в глазах, вместо щеголянья и нагло­сти, робость), добавил:

— А я ему брат. И ничего мы больше не делали. Мы рыбаки.

Комар, вновь уснувший, внезапно проснулся, спросил:

— По чужим конюшням рыбаки?

И тут выступил вперёд тот, цыганистый, с угольны­ми блестящими глазами, с живым, как у обезьяны, лицом, который так ловко ставил подножки во время стычки.

— По чужим конюшням — это был я. Михал Илияш моя фамилия.

— Ты — потом, — возразил Комар. — Не хлещут — не дрыгай ногами.

— Это я понимаю, — оскалил зубы Михал.

— Н-ну, братья... Так с кем это вы дрались?

Два бывших «эфиопа» вышли и стали рядом с ни­ми. Один, здоровый, как холера, тугой, с плотоядным ртом и сомовьими глазками — настоящий Гаргантюа, — пробасил:

— Я тоже рыбак. Ловлю вырезубов, мирон, а осо­бенно сомов. Это когда их вымочить да смазать их же жи­ром, — он приложил к усам пальцы, — м-м-нм... А фа­милия моя Сила Гарнец... А вот мой негодный братец. Такой нескладный, что двухлетнюю щуку лишь с трудом съест. Звать его Ладысь.

Ладысь Гарнец выступил вперёд. Худой, очень по­хожий на девушку, с длинными рыжевато-золотисты­ми волосами. Рот приоткрыт, как у юродивого, в глазах мудрствование.

— Рыбак. Но в истине ходить хочу. В истине...

— Вы не глядите, что он таков... придурковатый, — толковал Сила. — Он два года в церковной школе учился. Выгнали. Мудрствовать начал, пророчества читать... Ис­портили его там... И сейчас не своими словами говорит, а не может запомнить, в каком отрожке больше рыбы. А это просто... Вот, скажем, возле могильника, там белёзны — ни-ни...

— Достаточно, — сказал Лотр.

— И балабы нет...

— Не рыбу, но будете улавливать человеков, — встрял Ладысь.

— Достаточно. Говори дальше ты, Сила.

— Ну вот, и получилась у нас в тот день с Конавками драка. Конавки ведь тоже рыбаки, но хуже. Сказать, ска­жем, где у нас там клепцы водятся — это им слабина.

— Брешешь, — возразил Левон Конавка.

— Ваше преосвященство, — обратился к Лотру Бо­сяцкий, — пускай бы он и дальше говорил. А то другие непригодны. Один — трусишка. Второй — рыбоед, и, когда говорит, то рыбой несёт. А третий — юродивый не от Господа Бога нашего.

— Вы правы, — согласился кардинал. — Говори ты, старшая конавка.

Левон выступил вперёд и обежал всех глазами, от каких любой подножки можно было ожидать.

РАССКАЗ ЛЕВОНА КОНАВКИ

— Это он брешет всё, этот Сила. Никакого знания у него нетушки. Да и как может быть, если у него голова, как у сома — сами видите, какие глазки, — и когда он только жрёт. Первые рыбаки и на нашем озере — вот я, Левонька, а когда брат в разум войдёт да ума наберётся, так и он будет умнее того сома. И мы всегда пану нашему милостивому, хоть он и не соображает ничего, но, взаправду, как и рабам усердным надлежит, по писанию, больше всего лучшей рыбы приносим. А пан наш не схизматик какой-нибудь, как мы, мужики-дуралеи, бобовые головы, а благородный Доминик Акавитый, и дана ему, за заботливость о вере святой, латинская надпись на щит: «Rex bibendi».

— Этого можно бы и отпустить, — почти умилённо шепнул Лотру Босяцкий. — Лучший материал. Богобояз­ненный человек, панолюбивый и... глупый, хотя и хитрый.

Левон вдруг горделиво вскинул голову: видимо, не выдержал, сорвался, пускай и во вред себе. Хитрые глаз­ки драчуна засветились.

— Кому разбираться среди этого мужичья? Мне двад­цать один... Они все дураки... А у нас в хате сам кроль Алек­сандр двадцать два года назад останавливался и ночевал и всех жильцов её милостью своей крулевской отметил.

— Слышали, что несёт? — шепнул Лотр Босяцкому. — Вот вам и отпустить. Пускай лучше писарь занесёт, кроме богохульства, ещё и оскорбление покойника короля.

— Почему? — шёпотом спросил Болванович. — Могло быть. Он был хороший король. Нас любил. Про­стой. И, между прочим, ни одной бабы, даже из курной хаты, если только возможно было, лаской и приязнью своей не миновал. Это вам не другие. И что удивительно, сами бабы так к нему и липли. Может, поэтому так мало и царствовал.

— Могло-о быть, — передразнил Лотр. — Могло быть, да не тут. Дети их милости сейчас едва девками ин­тересоваться начинают... Сколько лет, как король умер? Ага. А царствовал сколько? Четыре года и восемь меся­цев. Так за сколько лет до его царствования этот оболтус родился? Могло-о бы-ыть.

Левон Конавка понял, что рявкнул лишнее. Табач­ные глазки забегали.

— Так вот в тот вечер мы с этими непохожими, с мужелапами этими подрались. Сила этот как начал кри­чать и дёргать за сеть: «Моя мерёжа!». — «Ты её распутай сначала, тогда увидишь, чья!» — крикнул ему я. Он за ме­рёжу — дёрг! Я тоже — дёрг! Тогда он разворачивается и мне по морде. Даже день золотыми мухами пошёл.

— Это у меня... мухами, — возразил Сила. — Ибо он меня — тоже...

— И тогда этот вот юродивый, пророк-недоучка, Ладысь, оскорбить меня вздумал. «Глаза у тебя, — гово­рит, — в ненадлежащем месте». Я ему тоже — оплеуху. Но он, видимо, побоялся мне ответить. Он Автушка мое­го схватил. А тот ещё в разум не вошёл.

— Он меня схватил, — молвил немного боязливо Автух.

— Слышу — бултых! Это они, значит, в воду упали. Мне смотреть некогда — я с Силой вожусь. Только чувствую — качается чёлн. Братец, стало быть, освободился от того и вылезает. Только потом оттолкнул старшего Гарнца и... В чём дело?.. Младший Гарнец в моём челне сидит... А мой Автушок в Силовом чел­не. Перепутали. Тут Сила, наверно, понял: меня ему не одолеть.

— Это ты понял, — огрызнулся Сила. — Куда кара­сю против линя?

— Я тогда размахнулся да этому его Ладысю — благо он в моём челне — затрещину. Смотрю — Сила глазами закрутил: «Ах, ты моего брата?.. Так — на и твоему», — и как даст Автушку. Тот, бедный, аж зубами лязгнул. Мне его, конечно, жаль. Я беснуюсь. Я тогда снова Ладысю как дал-дал. Кричу: «Эй, ты моего любимого брата? Пускай и твой получит!» — «И твой!» — «И твой!» И дошли бы мы обязательно до смертоубийства, если бы братья не догадались. Прыгнули они в воду да поплыли к 6epeгy, как, почитая вас, две сучки... А во мне аж всё заходится. Аж сердце кипит. Хватаю я топор. И Сила топор хватает. И тут прибавилось бы у нас в головах ещё по одной дыр­ке, если бы он не испугался.

— Это он испугался, — возмутился Сила, — словно рак в вершах.

— Не испугался я. Я, когда в ярость войду, ничего не боюсь. Тогда мне не перечь. Развернулся я да топором по его мерёже. «Брата моего, — кричу, — избивал. Вот тво­ей мерёже! Вот!» — «И твоей на!» — кричит он. Тут сети наши начали раскручиваться. Булькнула рыба, показала нам хвоста...

— Хорошая штука сомов хвост, — крякнул Жаба.

— ...да и пошла к себе. И тут я смотрю — Сила, согнувшись, пыхтит и свою мерёжу рубит... Я — хохотать... Но тут смотрю — и я всё время свою рубил. Смотрю — тот дурень это понял да вдруг как даст oбухом в днище моей душегубки — аж вода засвистела. Чуствую — ноги почти по колени в воде. Тут я думаю: «Будет мне — будет и тебе». Да как ухну топором в дно его челна — так и вывалил кусок величиною с хорошее стебло. Пошли наши челны к озёрному 6oгy. И мерёжи с ними пошли, и, конечно, топоры.

— Ибо они не плавают, — объяснил Сила.

— А мы по шею в воде. И тогда мы поплыли на бе­рег. А там наши братья сидели уж с этими двумя... И всё, может, было бы хорошо, когда тут Иосия начал божить­ся о рыбе, хоть и не едят они сомов.

— Они щуку едят, — пробасил Сила. — Хоть и нель­зя щуку есть по духовным причинам, и кто её ест, особен­но голову, того на том свете заставят дерьмо есть.