Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 24)

— Гм, — хмыкнул Лотр. — Ну, а ты откуда, иудей? Ты кто?

Иудей попробовал выпрямиться, но ему это плохо удалось. Развёл узкими ладонями. Насторожённо и суро­во смотрел на людей за столом. Потянулся было пальцем к виску, но уронил руку.

— Ну что вам говорить. Ну, меня выгнали-таки из Слонимского кагала. Я Иосия бен Раввуни. И отец у меня был бен Раввуни. И дед. Дьявол... простите, судьба при­гнала прадеда моего деда сюда. Сначала из Испании ушли мавры... Потом ему довелось убегать и из Мальорки. Кому охота быть чуэтом? Потом был Тироль и была резня. Потом резня уже была повсюду. И отовсюду бежали сюда, ибо тут было пристанище. Кто знает, долгое ли оно будет?

Доминиканец улыбнулся. Братчик заметил это и пе­ревёл взгляд с него на иудея, незнакомую повесть которого он слушал с ужасом, состраданием и отвращением.

— Я был в Испании, — сказал Босяцкий.

Раввуни смотрел на него и чувствовал, как ужас пробегает у него от лопаток до самого того места, где, как утверждал папа Сикст, у всех его соплеменников на­ходится хвост. Никто лучше Раввуни не знал, как мало почвы под этой гипотезой. Но необоснованность и несо­стоятельность в этом случае можно было бы доказать, толь­ко всю жизнь проходив без штанов. И не одному ему.

А этого не позволило бы ни одно цивилизованное правительство, ни одна рада.

И потому он холодел. Ему не раз уже приходилось видеть такие глаза. Пускай даже не самому. Пускай па­мятью пращура. Вот они появились и тут. Насколько лег­че было жить среди наполовину языческого народа.

Но он был выносливым и цепким, как держидерево на скале. И потому он не закричал, а, впервые за всё вре­мя, улыбнулся. И тут открылись зубы такой ослепитель­ной белизны, что бургомистр Юстин улыбнулся в ответ.

— Приятно слышать, что вы побывали в таком пу­тешествии, — обратился к иезуиту Раввуни. — Сколько вы ехали оттуда?

— Два месяца.

— Ну вот. А мне на это понадобилось почти два века. Можете-таки мне поверить.

— У меня в Испании был один друг, — улыбнулся Босяцкий.

— Только один? — неожиданно для самого себя спросил Богдан Роскош.

— Он один стоил тысяч, — и мних снова улыбнул­ся, ибо вспомнил советы этого друга насчёт народа бело­русской земли, который погряз в язычестве, до сих пор держит идолов и слово и больше, чем во Христа, верит в Матерь Божью (хотя всем известно, что её единствен­ной заслугой было рождение Богочеловека), который весь засорён ересью. Вспомнил он и прочие советы вели­кого друга. Насчёт этих, которым по нехватке ревности Божьей и заботе о его величии дали тут пристанище. Вспомнил он и советы о ведьмах и колдунах.

И потому, что всему этому оставалось жить недол­го, и потому, что вот этих уже завтра возведут на костёр, капеллану стало легче, и он улыбнулся ещё. На этот раз иудею, Роскошу и Юрасю.

— Этот друг говорил мне, что, когда еретики, вроде этого школяра, пустили таких, как ты, сюда, — над голо­вами пришельцев вились совы.

Раввуни тоже понимал, что завтрашнего пламени не миновать.

— Вряд ли. Никто не разводит сов. Мы — тоже.

— Это неправда, мних, — возразил Братчик. — Я знаю. Человек, который был при этом, всё записал. Я читал его записи. Это правдивая книга. Книга жизни. Больше никто не записал бы так.

Иудей вновь улыбнулся белозубой улыбкой. Рыцарь Иисуса посмотрел на него и вдруг спросил:

— Это правда, что вы взяли от древних иберов мерзкий и отвратительный Богу обычай полоскать свои зубы мочой и потому — вот хоть бы у тебя — они такие белые?

— У меня они тоже белые, — уточнил Братчик. — И у многих тут, кто здоров.

Но его никто не слушал.

— Ну? — настаивал доминиканец.

— Откуда это известно? — спросил Иосия.

— Катулл, хоть был язычником и книги его жгут, до­нёс до нас эти сведения: «Чем хвастаешься, кроличье отро­дье, ты, кельтибер мерзкий, может, оскалом зубов, кото­рые ты мочой моешь?» И ещё: «И кто из тех кельтиберов белозубее, тот, значит, и мочу хлебал прилежнее всех».

— Это мерзко, — вдруг воскликнул Юстин.

— Конечно, мерзко, — согласился Жаба.

— Это противно, — уточнил Юстин.

— Ну? — не отставал Флориан.

— Возможно, — ответил Раввуни. — Я вот всё смотрю на вас. У вас зубы ещё белее моих... И вы были в Испании.

По залу прокатился короткий хохот. И умолк. И лишь теперь все заметили, что у мниха действительно белые, но острые, как у собаки, зубы. Никто как-то рань­ше не замечал, потому что он вечно улыбался, но только одними губами.

— Это мерзопакостно, наконец, — возвысил голос Юстин. — Я запрещаю это. Пускай огонь, лишь бы не плевать на костёр. Зверь рвёт врага на куски, но не ис­поганит его. И чего стоит воин, занимающийся тем, что порочит и бесчестит противника? Что бы вы сказали о битве, где обе стороны вместо того, чтобы сражаться, возводят поклёпы друг на друга.

— Вы что? — искренне удивился мних.

— Мне осточертело. Я христианин и, как христиа­нин, забочусь о вере и тоже не люблю людей, распявших моего Бога. Но то, что вы говорите, — поклёп. Этот ваш писака, во-первых, не видел ни одного иудея. Он просто бесчестил счастливого соперника в любви. Не знаю, хле­бали ли кельтиберы мочу, — пускай это будет на его со­вести. Если это не так — он просто лжец, как все писаки. А вы — хуже его. Вы — клеветник. В то время во всей Ибе­рии не было ни одного иудея. Никто не требует, чтобы две армии клеветали друг на друга. Их дело — сражать­ся... Говори дальше, иудей.

Суровое, несмотря на развращённость, иссечённое шрамами, отмеченное всеми распутствами лицо Юстина было в этот момент страшным. Из-под подстрижённых в скобку волос углями горели глаза. И внезапно из него словно кто-то выпустил воздух. Он сел и безнадежно мах­нул рукой:

— A-а, что там. Всё равно.

С этой минуты бургомистр словно завял и до самого конца уже не проявлял никакого интереса к тому, что происходило в зале.

Босяцкий недоуменно взглянул на Лотра. Тот пожал плечами, — ничего, мол, глупость, бывает — и покрутил пальцем возле лба.

— Так за что тебя выгнали? — спросил Лотр.

— Странный вопрос. За что выгоняют людей? За то же, за что и его, Братчика.

— Расскажи подробнее.

РАССКАЗ ИОСИИ БЕН РАВВУНИ

— Гм, моё дело началось два года назад, на еврей­ский праздник Рабигул Ахир. Именно тогда я начал хоть немного понимать все книги. И как раз тогда в общине появился откупщик Шамоэл. Видели бы вы его глаза. Это был... Ну... Мне не хватает слов... Ну, волк... Ну, Олоферн... Ну, Сеннахирим... Он был для иудеев хуже всех самых страшных врагов. И не было воли Божьей, чтобы он издох, как... ассириянин... Началось пекло... Общин­ный сбор возрос так, что нам не было как жить, и весь он попал в эти руки... Видели бы вы эти руки! Жирные, в шерсти, все в браслетах... И с ним была треть общины, а остальные не имели куска солёной рыбы. Он разорил и всю округу, нечистый пёс. Он и остальные его люди бо­гатели. И если раньше я думал, проходя вдоль кладбища, что тут лежат самые лучшие гои, то теперь я понял, что враг — он, ибо он точит... изнутри. Ибо он филистимля­нин... Ибо он враг иудею и вообще человеку. Как вы. Мне стоило бы молчать, но глупый Иосия не молчал, и вот его выгнали, и он был вне закона для своих и чужим, подо­зрительным для других... Мне стоило бы молчать. Но я встал и начал кричать на него, и поносить... и изобли­чать его, как Иеремия... Горе мне! Первый раз я кричал на него в прошлом июле, на пост разрушения храма. Я кричал, что таких, как он, не должна носить земля, что он — покачивание головой для других. А он и его блюдо­лизы смеялись. А наш раввин укорял меня.

Он ещё немного выпрямился. И тут всем стало ясно, что в этом слабом теле горит мощный дух древних пророков. Горит даже за робостью. Руки эти не могли ударить, но нельзя было погасить это пламя.

— И потом я изобличал его на Хамишо. Я плевал в его сторону и говорил, что он грабит своих. Я плевал в его сторону, а они все плевали в мою сторону. И мне бы... молчать... Но я забыл судьбу пророков и то, что их всегда побивали каменьями. И я изобличал его на пост Хедали и кричал, что Израиль стал рабом и сделался до­бычею этой чумы и его, Шамоэла, надо побить каменья­ми, ибо мужики из-за него ропщут на нас и край этот может сделаться для нас страной мрака. И раввин на­ложил на меня покаяние, а те поносили меня, а другие роптали на меня, хотя не имели куска хлеба... И потом я, думая, что пробудится стыд у моего народа, изобличал Шамоэла в первые дни... кучек. Я говорил, что у него лоб блудницы и он опоганил... землю и что он истребитель народа... А он сидел и звенел браслетами на толстых ру­ках, и на меня наложили второе покаяние, и ругали меня, а бедные от меня отступились... Паршивые овцы! Трус­ливые животные!.. А я читал книги и понимал, что так не должно быть, а раз есть, то книги лгут, а раз книги лгуг, то зачем они? И не может слово правды не дойти, хотя... до сих пор после каждого такого слова он с удвоенной жадностью жрал людей. И я изобличал его на пост Эстер и на Пурим. И я кричал, что разят его лев и барс, а он ска­зал, что они тут не водятся. И я кричал на него и всех, кто с ним, что они, как откормленные лошади, ржут на жену другого, и это была правда. И кричал, что все они губи­тели Израиля и что из-за них наказание упадёт на всех. И кричал я, что раввин — осёл и птицелов нечестивый и преступил всякую меру во зле, как все они, и что дома их полны обмана и поэтому сами они тучны и жирны и справедливому делу нищих не дают суда. И не стыдят­ся они, и не краснеют, совершая пакости. И кадят Ваа­лу, который есть — деньги... И они хотели побить меня каменьями, а народ разводил руками и плевался. Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком!.. Никому не давал я в рост, и мне никто не давал в рост, а все проклинают меня! И перед самым Пейсахом они отлучили меня от общины и выбросили из кагала. Но я... не хотел идти и говорил, что идти надо им, ибо все они — пастыри, губящие овец своих, сосуды непотребные. И тогда они выбросили меня, и бедные не заступились за меня... И теперь каждый мог убить меня и не отвечать.