Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 109)

— Что вы, отче? Да тут и костра мало.

Жаба пустил воду, и она начала заливать — кото­рый уж раз — счастливую долину. Монах с интересом смотрел на это.

— К животным и гадам, — бормотал Жаба.

— Это что такое? — спросил монах.

— Опыт. — Войт смотрел, как фигурки шевелят руками над головой. — Завтра надо побыстрее с этой чепухой, с этим извергом рода человеческого покончить. У меня уж и люди подготовлены. Пойду, сразу как до­горит, по воеводству с войском. Чистить надо. Распусти­лись. Мразь в государстве развели. Вольнодумство. Из­менники.

Взял фигурку, поставил на край корыта.

— Всё могу. Слушайся — спасёшься. Трепещи — жить будешь. Непокорных Бог ненавидит, я ненавижу. Думать — ни-ни.

Лицо его окаменело от безумного величия.

— А людей не жаль?

— Ты сказал? — обратился войт к фигурке. — Муд­ришь? От лжефилософов набрался? Я погублю тебя, червь, вместе с мыслями. На!

Бросил фигурку в воду. Та пускала пузыри.

— Нет, не она, это я, — отозвался монах.

— Ай-а, отче. Тож-же по-до-зри-тель-но... Да нет, зачем жалеть. Если из каждой сотни этих людишек деся­ток повесить — остальные тише будут.

— Прав, — согласился доминиканец.

— Так благослови же на очищение земли от мер­зости.

Монах откинул капюшон. Жаба поднял глаза и остолбенел, увидев лицо Фомы.

— Ну вот, — промолвил шляхтич. — Бери перо.

— Я тебе...

— Слушай, войт, я тебе не игрушка, я тебе не глиняшка. Роскоши шутить не любят, и ты мне не Филипп Македонский, выскочка ты, свинопас, холуй дрянного рода, хоря тятя...

— Как смеешь?

— Ты, видно, надеешься до Цезаря дорасти. Так не дорастёшь. Во-первых, потому, что ты — сало глупое, а во-вторых, потому, что, если ты сейчас не подпишешь, я тебе, этакому Карлу Великому, загоню ноги именно в то место, которым ты думаешь.

Войт взял перо.

— Пиши: «Властью войта запрещаю казнь огнём! Последнее мое слово».

Жаба написал, улыбнулся:

— Дурак ты, Фома, кто же мне помешает потом переписать.

— Я, — ответил Роскош. — Я помешаю. Я благословляю тебя на весь остаток твоей жизни.

Войт Цыкмун Жаба не успел крикнуть. Фома с размаху ударил его медным пестом по голове:

— Благословляется раб Божий.

Делом минуты было бы уйти. Но Роскоша что-то мучило, чего-то было жалко. Вдруг он понял, чего жалко. Выгреб из воды домики, фигурки, дворцы — всё, стояв­шее на дне огромного корыта. Потом бросил туда тело войта и сильнее пустил воду:

— К животным и гадам.

Через некоторое время он отыскал на задворках, в более густых лопухах, лебеде и дуднике, мертвецки пья­ное тело доминиканца. Сбросил с себя рясу и положил ему под голову. Потом побудил, сильно растирая пьяному уши.

— Допился, — с укоризной произнёс Фома, когда доминиканец испуганно вскинулся.

— Батюшки, — ужаснулся тот. — Солнце ведь высоко. Когда же к войту?

— Я и говорю, что допился. Ты что, забыл? Были ведь мы у войта. Хорошо, что я тебя не бросил, что сверток нёс. Потерял бы где-нибудь.

— Не может быть.

— Смотри, подпись.

— Странно, — удивился монах. — Не согласился на костёр... Нич-чего не помню.

— Ещё бы. Ты хоть помнишь, что ты делал?

— Н-нет.

— Драться лез. Целовал. Хватал.

— Кого?

— Да уж не войта.

— Неужели дочку его?

— Что ты, ты ведь маленьких жалеешь.

— Жену, — обмяк доминиканец. — Что же будет?

— Ничего не будет. Уговорил я войта. Да и напугал немного. Сказал, что ты в святой службе даже за Босяц­ким следишь. Теперь тебе только молчать надо.

— Братец... Ты молчи... Пожалуйста!

— Я — могила... А потом ещё моднее было. Хотел ты сесть прямо под распятием на Росстани. Едва заволок тебя сюда. А ты — раздеваться. «Мариля, — говоришь, — ступай под бок».

Доминиканец замычал, держась за голову и шатаясь.

— Ну, я и подумал, что лучше, если ты немного поспишь. Высидел над тобою, проследил, чтобы не обокрали.

— Братец, век Бога молить... Это же подумать, свиток бы потерял!

— Ничего, — играл роль Фома. — С кем не бывает. У меня так однажды хуже было.

— Друг, молчи... Я этой гари теперь...

— Напрасно, — успокоил Фома. — Это только втягиваться не надо, а уж если втянулся — ничего. Идём, поправим голову да и разойдёмся. Поспешай, братец.

Они выпили ещё по рюмке и разошлись, удовлетворённые друг другом. Монах понёс пенал с бумагой, Фома пошёл блуждать вокруг замка. Сердце его плакало. Помилованию, подписанному войтом, не поверил бы никто. И единственное, чего он, Фома, достиг, что он сумел сделать, было избавление друга от излишних страданий. Избавление от самого мучительного наказания. Наказания огнем.

Глава LVII

«И УВИДЕЛ Я НОВОЕ НЕБО И НОВУЮ ЗЕМЛЮ»

И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали.

Откровение, 21:1

В темноте пробивался через решётку дымный свет луны. И он спал, и клубился дым завтрашнего — нет, сегодняшнего уже — костра в конусе света. И за ним пришли и отвели его на костер брёвен. Привязав шесть раз, как и полагается, перехватили за шею цепью и полыхнуло в небо красное пламя. К звезде, моргавшей семью цветами, к воронам, кричавшим над шпилями.

Оно лизало ноги и добиралось до широких светлых глаз.

И он скончался.

И вот в дыму то ли костра, то ли месяца слетели вниз, к нему, ангелочки с колчанами. Подхватили Христа под руки и взвились вверх. Он мчал и удивлялся только, как такие детские, толстые, как нитками перетянутые, ручки могут нести и не выпустить его.

Облака, облака летели навстречу им, наискосок и вниз. Ангелочки, поблёскивая голыми задками, несли Братчика под руки, и исчезла далеко под ними земля.

И встала впереди тройная радуга, на которой сияли буквы: