Владимир Корнилов – Нет счастья в капитализме. Сборник рассказов (страница 4)
Когда я впервые появился в отделении, мне казалось, что посмотреть на меня сбежалась вся больница. Высокий, худой парень в стерильно чистом халате, накрахмаленном колпачке, в маске на лице и с большими руками, вызывал жуткий интерес. Все шептались между собой и говорили, что я не продержусь и трёх смен. Даже женщины сбегают отсюда, не проработав и одного месяца. А здесь ещё парень. Удивительная самоуверенность. Но я работаю уже больше полутора лет. Первый месяц мне помогали все – врачи, медсестры, санитарки. Но это было первый месяц. Через месяц я в помощи практически не нуждался и зачастую помогал сам. Работа была сущим адом и доводила меня до галлюцинаций. Вечерняя смена начиналась после ужина в 20-00 и заканчивалась в 8 утра. За это время редко выпадала минута отдыха, а о сне и думать не приходилось. За дежурство нужно было дважды раздать детей мамочкам для кормления. Детей без родителей приходилось кормить самому. Детей собрать, перепеленать за смену не менее 8-12 раз, сделать все назначения, не менее 5-7 детей выкупать в ванночке, сделать генеральную уборку, прокварцевать палаты, заполнить всю документацию, утром вынести все белье на первый этаж, получить новое белье, сдать использованные шприцы в автоклав … и т.д. и т.д. Небольшой отдых появлялся после часа ночи, когда все дети засыпали, и мы собирались в холле с другими медсестрами отделения поесть и попить чаю. Изредка удавалось несколько минут поспать здесь же в холле на кушетке. Но это нельзя было назвать сном. Начинал плакать какой- нибудь ребенок и ты шел его успокаивать. Постоянная невыспанность и хроническая усталость сделали меня болезненно сверхчувствительным. Я даже сквозь сон по плачу мог безошибочно узнавать любого ребёнка в моем боксе. Сначала медсёстры этому не верили и бегали проверять, не ошибся ли я. Потом бегать перестали. И удивляться перестали то же. Я никогда не ошибался. Свет в палатах горел всю ночь, лишь на несколько часов сменялся синим светом кварцевых ламп. В соседних домах по ночам свет не горел, и никому не приходило в голову кварцевать свои комнаты. Люди ложились спать и просто выключали свет. Я этого позволить не мог. Просыпаться город начинал с первым дребезжанием троллейбусов и машин. Загорались одинокие окна. Потом они гасли. На улицах появлялись первые одинокие прохожие. Шум ветра перекрывался гулом улиц и в свои права вступали сумерки нарождающегося нового декабрьского дня. День начинался там за окном. Когда он начинался у меня, я не знал. День перетекал в вечер, вечер в ночь. Что бывало позже, я уже соображал слабо. Ноги были как ватные, глаза едва смотрели на окружающих, тело била мелкая знобящая дробь. До сна было ещё несколько часов. И организм не хотел с этим считаться. Но с этим приходилось считаться мне. Как сомнамбула, на автомате сдавал смену и бежал в институт на практику. Что я делал на занятиях и практиках понять сложно. Амёба, заблудившаяся в других мирах… После занятий приходил в общежитие и тогда начинался настоящий ад. Кое как, раздевшись, плюхался на кровать, и тут же проваливался в преисподнюю. Кошмар сна, прерываемый детскими голосами и плачем. Я громко кричал и просыпался от этого крика. Тупо оглядывался, не понимая, где я нахожусь и, что со мной происходит. Снова куда- то проваливался. И так до бесконечности. 2-3 часа этого безумства. Вечером снова была работа. График дежурств был просто сумасшедшим. Днем я работать не мог, и все смены мне ставили в ночь. Три- четыре ночи подряд, один -два дня выходных и всё заново. И так полтора года. Невозможно было понять, как в первый же месяц работы, я не сошел с ума и не оказался в психушке.
Безудержный интерес у персонала и матерей вызывали наблюдения за тем, как я управляюсь с детьми. Эти крошечные пищащие или кричащие комочки буквально пропадали в моих руках и начиналось что-то невообразимое. В несколько секунд я их распеленывал, подмывал теплой водой из крана, насухо протирал салфеткой, смазывал складки нежных телец маслом и запеленывал в чистые пеленки. Ребёнок укладывался в свою кроватку и на пеленальном столике появлялся следующий пищащий комочек. Матери стояли и наблюдали за мной за широкими стеклянными окнами бокса и живо всё это обсуждали. Мне обсуждать было некогда. Да и не с кем. Мамаш я не замечал. А если и видел, то они казались все на одно лицо. Лицо, закрытое в белую маску. Практически каждая, смена была похожа на предыдущую. Так было до того дня, который перевернул во мне всю жизнь…
Появление человека на свет является одним из величайших таинств мировоздания. Никто не видит тот миг, когда миллионы кишащих живых существ несутся к той единственной и неповторимой, с которой они соединятся, празднуя торжество продолжения жизни. Сотни миллиардов этих животворящих клеток ежесекундно воспроизводятся на Земле. Но лишь одна из сотни миллиардов встретит ту, свою единственную и неповторимую, сольются с ней в танце агонии, смерти и борьбы. А слившись, начнут делить и соединять воедино свою совершенную, высокоорганизованную плоть, делясь, совершенствуясь и рождая новое, никому неизведанное, сначала беспомощное, но уже такое живое совершенство. Совершенство идеальное, неделимое и неповторимое в своем единстве. И эта магия единения начинает с первых секунд соития, жить своей собственной, обособленной, только ей свойственной жизнью. В первые секунды и дни никак себя не проявляя, она титанически борется за жизнь. Жизнь ради жизни. Она постоянно требует к себе внимания, непрерывно делясь. Проходит всего несколько недель, и гармония клеток превращается в торжество живого существа. И уже можно определить головку, тело, ручки, ножки и первые черты характера. Это маленькое, не обладающее опытом разума совершенство, начинает активно проявлять себя, реагируя на внешние проявления. Оно живет характером родителей, бытом семьи, музыкой земли и мудростью вселенной. Проявления жизни начинается не с первых шевелений внутри материнской плоти, а гораздо раньше – с первым током крови и первых осознанных движений на окружающие раздражители. Смех матери вызывает эмоции движений ручек и ножек; слёзы, волнения и маленькое, не умеющее мыслить существо, замирает, пытаясь пережить страх и горе матери, не проявляя себя никак, а лишь съеживаясь и прячась от боли и страха в свое незрелое подсознание.
С первых секунд соития двух жаждущих продолжения жизни клеток, они сливаются в танце гармонии и торжества жизни. Они делятся не только генетической информацией составляющих их природную гармонию, но и энергетически- информационной составляющей Создателя. И именно эта информационное начало и будет определять как внутриутробное развитие, так и уровень счастья или несчастья после рождения. Многие жизненные факторы, многие люди, события будут влиять, и вмешиваться в этот невидимый жизненный цикл, но он будет определен именно информационной составляющей родителей. За первые сутки соединившиеся клетки в своем стремлении жить, тратят столько энергии, сколько за последующую неделю. За последующую неделю, как за последующий месяц. А за последующий месяц как за последующий год. За этот, кажется бесконечный, а на самом деле очень короткий, период внутриутробного развития, две яйцеклетки проходят путь от простого деления, до высокодифференцированного разумного существа. Хаотичность меняется осознанностью. Осознанность перерастает в опыт. Опыт проживает жизнь.
Зачатие может происходить в любви, в незнании, в результате насилия или безразличия, но рождение живого всегда начинается с боли. Плод начинает испытывать гипоксию, сдавление, и боль прохождения через родовые пути. Выходит, сдавленная головка, одна ручка, плечо, вторая ручка, плечо и наконец, все тело. Какая- то секунда и все тело в новой жизни. Оно еще не отделено от матери пуповиной, но связь эта все слабее, и наконец, пуповина перерезана, и связь с матерью рвется. Появление на свет оглашается первым вдохом и криком. И болью от хлопков по ягодицам рук акушерки. Эта боль ради жизни, ради первых глубоких вдохов. Она не запомнится, но будет до последнего вздоха на смертном одре сидеть в подсознании, формируя инстинкты жизни и смерти.
Выживший в первые минуты, будет стараться пережить первый час. Переживший первый час, будет стремиться прожить первые сутки, первую неделю, первый месяц, первый год. И лишь потом, спустя год, появится искра жизни, сознания и первого опыта. И тогда можно твердо сказать – Я ЖИВУ! Да здравствует торжество! Да здравствует торжество жизни. Приветствую тебя музыка жизни, музыка торжества вселенского таинства. И в основе всего несколько мгновений соития влюбленных или безразличных друг к другу живых тел, и долгий, трудный путь развития. Невидимый, но такой значимый. Рождаются все одинаково, а вот путь, пройденный после рождения у всех разный. Никто, ни в момент зачатия, ни в момент рождения, не знает кем будет рожденное в таинстве существо- или гением, или тираном, или алкоголиком, блуждающим по уголкам помутненного сознания. Но все знают, что совершенство начинается с великого, невидимого созидания и стремления выжить. Нельзя не осознавать всю ценность жизни, даже никчёмного человека. Это таинство. Таинство продолжения рода и им надо дорожить. Никто не может решать, кому жить, а кому нет. Никто не может распоряжаться отведенным свыше, жизненным путем другого человека. Каждый должен пройти свой, только ему отведенный путь. Путь, данный единожды, как подарок свыше. И этот путь не должен быть путем насилия или насильственной смерти. Должны быть всего две прописные истины – это ЖИЗНЬ и ТОРЖЕСТВО ЖИЗНИ!