Владимир Корнилов – Нет счастья в капитализме. Сборник рассказов (страница 3)
Как она оказалась в больнице, я узнал позже от её сына и соседей. Претензий ко мне не было ни у её сына, ни у соседей. Претензии были только у моей матери. А произошло следующее. После матча Шура пришла домой. Живот у неё не болел, и она легла спать. Всё началось около четырех часов утра. Необычный позыв буквально выбросил её из постели. До туалета она едва добежала и долго из него не возвращалась. Когда сын проснулся и собрался идти на работу, она из туалета уже не выходила. На обед сын пришел домой к двенадцати, густой, неприятный запах стоял по всей квартире. Обед был не готов, и она снова была в туалете, откуда доносились слабые стоны и характерные неприятные звуки. Сказав всё, что он о ней думает сын голодным ушел на работу. Время подошло к часу дня. В животе у неё никак ни унималось. И если она поначалу бегала в туалет бегом, то потом стала едва доходить, держась за стены. Намешав три литра марганцовки, она её кое- как выпила. Если у неё до этого лилось только снизу, то теперь стало фонтанировать и сверху. Силы её стали окончательно покидать, и около четырёх часов она решилась на последний отчаянный шаг – она на четвереньках доползла до соседей, которые и вызвали скорую помощь. Машина пришла быстро. После беглого осмотра её на носилках унесли в машину и под вой сирены увезли в городскую инфекцию. Там её ждали поистине царские условия – отдельный бокс, с фаянсовым стерильным унитазом, трёхразовое питание и полный покой. Была только одна небольшая проблема, таблетки ей давали регулярно, уколы то же ставить не забывали, а вот выпивку и курево врач прописать забыл. И ещё маленькая неприятность – больница находилась на краю города, как говорят «у чёрта на куличках», и за всё время её пребывания там её никто ни разу не посетил.
Положенные три недели она отлежала честно. После больницы она немного поправилось, лицо обрело цвет жизни, несколько дней она даже не смотрела на алкоголь, грязно не ругалась. Больница её сильно изменила. Она оставила глубокий след в её жизни. Она не наложила след только на её стройную фигуру. К нам она больше курить и смотреть телевизор не ходила. Со мной не здоровалась и не разговаривала более года, лишь изредка, при встрече, шипела мне в спину: «Грёбаный душегуб». Но я с её утверждениями был не согласен. Не согласны были и все знавшие меня соседи. Через год эта история понемногу забылась, и всё вошло в прежнее русло. Шура снова стала к нам ходить смотреть телевизор, курить и комментировать все телевизионные передачи. Лечить её она больше не просила. Да я и не настаивал. В тот год я поступил в медицинский институт. Жил в общежитии, и домой наведывался редко. В институте было много разных событий, которые я успел забыть за ненадобностью, но тот опыт первой моей лечебной практики я помнил всегда. Помню я его и сегодня. Время прошло, но опыт остался.
В то время я учился в институте, и многие из нас хотели быть гениями. Однажды Андрей, он учился в параллельной группе, сказал: «Я буду учёным…» Он сказал это, но для этого у него не было данных. Закончив, институт, он работал рядовым врачом. Однажды он вошёл в подъезд своего дома, поднялся до третьего этажа, достал ключ из кармана, и не успел вставить его в скважину замка. Три пули попали в него. Две куда- то в тело, а одна в глаз. Он не успел даже вскрикнуть. Его нашла через час соседка, выносящая мусор. Разбитые очки лежали на полу, и лужа крови вытекала из- под плаща. Это были девяностые. Смутные годы. Позже выяснилось – он был как две капли похож на своего брата близнеца. Он был простым врачом, а хотел быть учёным. Брат же был просто неудачливым бизнесменом. Накопив долги, он сбежал из города, и никто не знал, где он скрывается. Этого не знал и Андрей. Но Андрей был сильно похож на своего брата. И их спутали. Андрей получил не свою долю свинца и его похоронили. Через год деньги были возвращены. Брат Андрея вернулся в город. Он вернулся и не вспоминал того, кто за него заплатил кровью. Бандитов никто не нашел. Кому это надо было в годы смуты? Вендетту тоже никто устраивать не стал. Я узнал об этой истории через несколько лет. Я хорошо помнил Андрея, но ещё больше помнил его фразу, произнесенную на втором курсе института: «Я буду ученым». Я-то же хотел быть ученым, но никогда не говорил об этом вслух. Учёным я не стал. Врачом то же был недолго. Я стал тем, кем являюсь в данный момент. Человек, курящий трубку «Петерсон» на балконе, и слушающий шум улицы. Иногда дождя. Но когда идет дождь шум улицы исчезает. Чаще всего это ночь. Да это точно, чаще всего это ночь. Та глухая ночь, когда спят даже машины. Но не спит дождь, и не сплю я. Я держу в руке трубку, заправленную пряным «Гэвисом», слушаю шум дождя, и медленно пью кофе. Водку я не пью давно. Свою дозу я давно выпил.
В комнате удушливо накурено. Какой-то праздник. Общага пустая и погружена в мрак. И мы – несколько друзей и знакомых. Просто друзей, и просто знакомых пьющих дешёвое вино, и не нашедших себе в другом месте в этот скучный, пьяный вечер. Пьяные бессвязные голоса, неряшливая беседа, и она. Как и все мы, она сидела на кровати. Тёмные глаза, чёрное обтягивающее строгие формы платье и яркие губы. Стакан она держала в руке. Стакан, к которому она прикасалась редко. Она просто сидела. Кругом все орали, пытаясь перекричать друг друга, и рассказать каждому что-то из своей жизни. Рассказать то, чего с ними никогда в жизни не было. Густо накурено. Сквозь крики прорывается музыка из радио. Глядя украдкой на неё, я понимал, что её не интересуют ни рассказы, ни музыка из радио. Она была погружена в что-то своё. В своё, которое никто не знал. Не знал этого и я. Она сидела и изредка смотрела на меня. Я на неё старался не смотреть. Я на неё старался не смотреть, но наши взгляды иногда встречались, и тогда лёгкий озноб пробегал по моему телу. Что было с ней, я не знал. Было далеко за полночь. Из комнаты мы вышли вместе. Это я помнил. Как мы оказались вдвоём, и в моей кровати, я помнил с трудом. Зато она это помнила. Когда мы увиделись во-второй, и как оказалось в последний раз, она сказала: «Я благодарна тебе за нашу встречу и эту ночь». За что благодарить её я не знал. Что было особенного в этой ночи, для меня так и осталось загадкой. Всё это она сказала на следующий вечер, когда пришла взять забытые на стеллаже серьги и кольцо. Не обручальное, а простое кольцо с маленьким сапфиром. Она не была замужем. У меня кольца не было, и я тоже был не женат. Уехала она через два дня. Перед отъездом мы не виделись, поэтому и не прощались. Больше о ней я никогда не слышал. Я помню много других застолий, но то застолье из моей памяти стерлось. Стерлось застолье, но остались тонкий аромат её тела, сводящий с ума чувственный рот, обжигающая плоть и одуряющий запах французских духов. Прошло время, и я думаю, мне не удастся даже вспомнить её лица. Лицо я забыл, но не забыл всё остальное. Много стерлось событий и встреч, но осталась та единственная. И я до сегодняшнего дня не могу понять, кто больше всего виноват – тонкий аромат тела, завёрнутый в свежесть плоти или французские духи. Французские духи тогда были редкость. Помнит ли меня она, я не узнаю уже никогда. Я стараюсь об этом никогда не думать. Думаю, что ей то же нет смысла думать об этом.
Декабрьские ночи всегда наступают раньше, чем кончается день. И только по усилению ветра за окном и стиханию улиц ты замечаешь их наступление. Смолкает шум улиц, и лишь редкий троллейбус может сонно прогреметь по улице, утекая в холодную бесконечность. Окна в домах гаснут, и постепенно все погружается во тьму. Последними гаснут фонари, оставляя флюоресцирующий иссиня– чёрный блеск снега, искрящегося на ветру. Последние окна в доме напротив потухли, погрузившись в пучину безмятежного сна. Так каждую ночь. Свет гаснет в доме напротив, но никогда не гаснет в моей больнице. Квадратный трёхэтажный корабль, расцвеченный огнями, несущийся в бесконечность. Уже полтора года я работаю постовым медбратом в этой больнице в отделении патологии новорождённых. Начинался пятый курс института, стипендии не хватало, и устроиться на работу было некуда. В этой больнице мы проходили практику и мне предложили эту работу. Как мне объяснили – высокая заработная плата, тепло … и много других благ. В зарплате я нуждался, а в блага не верил. Первая смена показалась мне сущим адом. На этаже три бокса. В каждом боксе по три палаты. В каждой палате по 4-5 ребёночка в возрасте от 5 до 30 дней. Чаще это тяжело травмированные или глубоко недоношенные дети с травмами центральной нервной системы. После месяца пребывания в отделении они или уходили на второй этап лечения в другие отделения или выписывались домой. Днём в отделении вместе с детьми находились их матери. Они располагались в холле на кушетках и обедали за длинным обеденным столом, протянувшимся через весь холл. Приходили они к утреннему кормлению и уходили после ужина. Каждые три часа им выносили их детей, они их кормили и снова отдавали в палату. Вся ответственность за пеленание, кормление, когда не было родителей, ванны, процедуры лежали на палатных медсестрах.