Владимир Корнилов – Идеалист (страница 23)

− Спи, невестушка. У тебя ещё всё впереди.

Губы Инны, подкрашенные помадой, раздвинулись в слабой улыбке, как-то сразу провалилась она в сон. Щёки её опали, в лице проступила тяжесть усталости, что-то ещё, похожее на устоявшуюся горечь. Заметил Алексей Иванович и рано привядшую кожу в углах сонно подрагивающего рта, морщинки собравшиеся под мочками ушей, сжатых рубиновыми камушками-серёжками. Ещё одна девичья судьба проходила перед ним и было больно сознавать, что судьба эта вряд ли сложится счастливой.

Алексей Иванович, как мог тихо, не беспокоя Инну, поднялся, сел на стул перед открытой дверью балкона. Намятые ноги от долгого пребывания в протезах были на пределе возможного. Он отстегнул, поставил протезы к столу, чехлы, пропитанные потом, развесил на сквозившем ветерке. Сидел остывая, разминал культи.

Рассвет высветил голубизну неба над крышами домов. Людские голоса ещё не нарушали устоявшуюся тишину в гулких колодцах дворов, лишь ровный, казалось, усталый гул в ночи работающих заводов приглушённо доносился с окраин. Тело разламывало, отяжелевшая голова клонилась. Он решил идти в гостиницу. Натянул ещё не просохшие чехлы, закрепил протезы. Инна спала, подложив ладошку под щёку. Когда он выходил, приоткрыла глаза, проговорила сонным голосом: - Куда ты? Ещё троллейбусы не ходят, - и снова ушла в сон.

В туалете курил и кашлял Юрочка. Алексей Иванович в любопытстве приоткрыл дверь в спальню, где хозяйкой всегда была и располагалась по вечерам с каким-либо занятием Ниночка. Бросился в глаза журнальный столик, придвинутый к двуспальной кровати, с бутылкой вина, яблоками, кожурой уже съеденных фруктов. Из подушек подняла голову бодрствующая девица, увидела его, потянула к нему голые руки.

− Иди, иди ко мне, - позвала. – Я и двоих могу принять!

Алексей Иванович прихлопнул дверь, вышел из Юрочкиной квартиры.

4

Он редко видел столицу в ранние предрассветные часы, и простор посвежевшей за ночь улицы, почти безлюдной, открытой в даль, с отвесно высокими, высокими, золотисто освещёнными солнцем стенами с одной стороны, и затенённым, будто ещё не выступившим из ночи тротуаром с другой, взбадривал тихой радостью, как взбадривает поутру вид широкой лесной просеки, уходящей по косогору в светлое, набирающее голубизну небо.

Он шёл, как всегда, покачиваясь, подпирая каждый свой шаг палочкой, и прошёл уже порядочно, до бульвара, когда услышал отчётливый, догоняющий его стук женских каблучков.

Тротуар был свободен, он всё-таки по привычке посторонился, и удивился, увидев перед собой Инну.

Радости не почувствовал, даже нахмурился. Уставшая его душа, только-только настроилась на утренний солнечный свет, на чистоту безоблачного неба, умиротворилась после чуждого ему застолья, прокуренной нечистоты Юрочкиной квартиры, и вот, снова Инна, оттуда, из гнетущей ночи.

Инна увидела угрюмый его взгляд, усмехнулась, как усмехается человек, привыкший к обидам, сказала:

− Думала, не догоню… - Ну, что смотришь?! Ведь не дойдёшь один! – за грубоватым, каким-то даже вызывающим тоном Алексей Иванович почувствовал обиду, что-то даже ещё, какой-то страх одиночества, ему стало жалко девушку.

− Ладно, уж, не хмурься.. Я же помочь хочу, - примирительно сказала Инна. – Ну, прицепляйся, бесчувственный!..

Алексей Иванович взял Инну под руку. Идти, опираясь на чужую руку, было легче. Но говорить не хотелось, шли молча. Лишь однажды заглянул он в лицо Инны, наспех приведённое в привычный косметический порядок. Кольнуло выражение её лица – какое-то покорно отрешённое, почти безысходное.

Инна уловила взгляд, заговорила отрывисто, как будто боялась, что её пожалеют:

− Ты... ну, это самое… Не очень-то… Не такая уж я, как считают некоторые… Сама, что ли, во всё это влезла?!. Смотрела-глядела. Поняла – каждый живёт, как может. Вот и я… от встречного солнца, она щурилась, от прищуренных глаз лицо её казалось недобрым.

Алексей Иванович не был настроен сейчас разбираться в чужой жизни, ответил нехотя:

− Наверное, так оно и есть: каждый живёт, как может. Только это «может» тоже разное.

− Знала, что так ответишь! – Инна как будто обрадовалась. – Как видишь, не совсем уж без ума. Что-то ещё понимаю. Только понимать и жить – не одно и то же. Говорят о справедливости. Везде, во всех домах, на всех углах. А я смотрю и – не вижу. Где она? Говорят, раньше, вообще её не было. И теперь нет. Те же богачи-говоруны, те же трудяги без лишней копейки в кармане. Услышала, однажды, как один умник сказал: «Всё, что будет, уже было. Даже, если будет наоборот.» Меня, как ударило. Думаю: чего ждать-то, стараться? Жизнь не меняется, и никогда, никогда не изменится!..»

«А ведь в чём-то она права! – подумал Алексей Иванович, неожиданно для себя крепче сжал девичий локоть, спросил, наверное, невпопад:

− Сама-то ты: работаешь, учишься?..

Инна усмехнулась нехорошей, злой усмешкой, ответила с вызовом:

− Учусь! С пятнадцати годочков до сегодняшнего дня! Жить учусь, Алексей Иванович! Да учителя-то все одной масти, козырной! Будь ты хоть дамой, хоть тузом, взятка всё равно их.

Работаю я, работаю, Алексей Иванович. Если можно назвать мою работу работой. Напридумывал тут один бойкий толстячок ансамбль из девиц – ножки задирать! Для киносъёмок, вроде бы. Набрал нас на разные вкусы – худеньких, полненьких, беленьких, чёрненьких. Название прилепили – «Хорошечки». И забавляются, как куклами… Платят и забавляются. Подарочками иногда утешают… Тебя вот только не отработала. Задаток получила, а в постель с собой не уложила. Генаша взыщет. Он такой – взыщет!..

Алексей Иванович запнулся на ровном, чистом асфальте, лопнул от резкого его движения один из ремешков, протез повело, он пошатнулся. Инна неожиданно сильным движением руки удержала его, заглянула в лицо, тревожась, спросила:

− Больно?! Ну и побледнел ты!..

Алексей Иванович почувствовал, что пешком до гостиницы ему уже не дойти. В дальнем углу площади, на стоянке томилось в безлюдье такси. Инна проследила за его взглядом, почти в отчаянии выдохнула:

− Пойдёшь?! – и поняв, что да, поедет, не может не поехать, как-то враз сникла, машинальным движением поправила на плече узкий ремешок сумочки, в раздумье очертила ногой в белой босоножке полукруг, самой себе сказала:

− Всё-таки жаль… - Вскинула, тряхнув волосами, голову, посмотрела с сожалением ему в глаза.

− Понимаешь, Алексей Иванович? Жаль! А в общем, спасибо тебе, - человека хоть встретила!.

Алексей Иванович хотел её подвезти, она отказалась. Махнула ему рукой, пошла вниз по переулку, красиво переставляя ноги, вызывающе постукивая по асфальту каблучками.

РАДОСТИ

1

С того позднего часа, когда тётка Анна, Макарова матушка, уложила Годиночку в свою постель и, в суетности от вдруг свершившегося, проводила их на брачную ночь в луга, с того по ночному сумеречного и будто слепящего светом и жаром часа, когда Макар, держа под рукой завёрнутую в байковое одеяльце подушку, озабоченно сунутую ему уже в сенцах тёткой Анной, молча и покорно пошёл к обоим им памятной Туношне, жизнь Васёнки началась сызнова. В тот выстраданный в годинах бабьей одинокости час ринулось ей навстречу от притихшего, всё перенесшего Семигорья, от гуднувшей близким пароходным гудом Волги, от землицы, оплаканной и ободрённой бабьими их руками, от речки Туношны с тихим её говорком, от всего, что притаённо молчало сейчас в ночи, - всё будто ринулось ей навстречу. И те, почти беспамятные от сердечного нетерпения шаги, которыми вела-торопила она Макара к заветному, невдалечке замётанному её руками стогу, были шагами навстречу счастью.

И пока Макар, как бы в смущении перед её нетерпением, со своей смешной сейчас основательностью раздвигал сено, пристраивал подушку, расстеливал одеялко, в заботливости сметал широкой своей ладонью травинки с него, она не выдержала его медлительности, сбежала к Туношне, на ходу сбрасывая платье, затиснулась в холод её перекатных струй, поплескалась, омылась, вышла освежённая, прохладная, влажная, не тая наготы, легла на приготовленную Макаром постель. Не сказала, выдохнула: «Иди ко мне, Макарушка! Твоя я. Вся твоя – от дурной головы до памятливого сердца. Вся твоя, Макарушка…»

Ни таиться, ни стыдиться не надобно было ей, – давней любовью повенчаны они были с Макаром. И знала она, чтобы ни случилось теперь, сейчас вот, и потом, эта ночь пребудет в их жизни до самого последнего их часа.

Васёнка, не успокоенная первой близостью, ожидая от Макара новых и новых ласк, и почему-то робея обнять, жалась к его плечу щекой, тихо звала: «Макар… А Макар…»

Успокоенный, быть может, первый раз за всю долгую войну, может, за всю прожитую жизнь, Макар в забытьи не слышал её зов. Васёнка приподнялась, умостила склонённую голову на ладони так, что распущенными волосами накрыла своё голое плечо и руку, вдавленную локтем в подушку, не утаивая счастливой улыбки, смотрела-разглядывала прояснённое лунным светом лицо Макара. Широкое было у Макара лицо, скуластое, тёмные брови, даже во сне прихмуренные, тоже были широко расставлены над коротким твёрдым носом, - что-то цыганское проглядывало в его лице, и Васёнка, о том подумав, тихонько засмеялась. Забавляясь, ласково поцарапала пальцем ямку на крепком его подбородке, которую углядела ещё при той, нехорошей встрече на дороге, когда Макар возвращался в село с Годиночкой чуть не сорвавшей её сердце. Ямочку на подбородке она, видно, надавила сильнее, чем можно было, может, и нарочно надавила, чтоб разбудить так бессовестно заснувшего Макара, и вся потянулась к нему, когда он открыл глаза, увидел её в близости, заулыбался сонно, приобнял сильной рукой за спину. Васёнка сама поцеловала дрогнувшие под её губами неловкие его губы, поцеловала признательно, как мечтала поцеловать Макара когда-то давно-давно, ещё не разу ни с кем не целовавшись. И Макар будто понял её, ответно прижался к её губам, давая знать, что отныне так же вот неразделимы их жизни. Желая близости и как бы удерживая себя и Макара от ненужной торопливости Васёнка с вновь пробудившимся девичьим интересом ко всякой малости, которая как-то касалась Макара, спросила: