Владимир Корн – Его величество (страница 50)

— Тут два варианта, — он не задумался. — Вы назначаете премьера, и тот полностью его формирует, либо берете все на себя. В обоих случаях есть и плюсы, и минусы.

— А как вы посмотрите на то, чтобы его возглавить?

— Нет, нет, и еще раз нет, ради самого Пятиликого! — Стивен замахал перед собой руками, будто отгонял пчелу. — Возраст не тот, да и болячек успел накопить… Дайте мне дожить спокойно, наблюдая за тем, к чему я так долго стремился, и радоваться плодам. Советы, консультации, всевозможная информация, а ее у меня скопилось множество — это в любое время. Возникнет острая необходимость — прямо посреди ночи. Но повторюсь — нет!

Я не стал скрывать своего разочарования. Отлично сар Штраузена понимая: выглядел он отнюдь не пышущим здоровьем.

— При покойном его величестве вы возглавляли Тайный совет.

— Сарр Клименсе, вы бы только знали, что он собой представлял! «Тайный» когда-то означало — достойный доверия. Но Эдрик использовал его в том смысле, в котором оно принято сейчас. Человеком он был глубоко увязшим в мистицизме, и собрания совета больше всего походили на буффонаду, — сар Штраузен улыбался. — Все эти клобуки, обряды, тайные знаки… Можете себе представить, что большинство решений король Эдрик принимал не на основе анализа, а как ему подсказали духи. Смешно ведь?

— Что тогда в нем делали вы? — большего прагматика, чем он, отыскать трудно.

— О! Я был вторым человеком в созданном им Ордене Святых Мучеников, где король числился магистром. Одно название Ордена за себя говорит. Ведь если его монаршее величество в течение жизни отчего и мучился, так это от зубной боли и колик в животе. В чем была выгода? Трактуя на свое усмотрение послания духов манипулировать несложно, а логика в случае с ним была практически бессильна. — Стивен заставил себя принять смущенный вид.

Разговор можно было заканчивать: больше он ничего не даст. Я встал, собираясь прощаться.

— Извините, что ничем не смог помочь, сарр Клименсе. Но, как уже говорил, — по любому поводу. И хочу поблагодарить за сына: он изменился! Наконец-то я увидел его взрослым, уверенным в себе мужчиной. Кстати, какие у вас планы на него?

— Клаусу следует как можно быстрее вернуться в Клаундстон.

— Почему?

— Он все еще представляет собой пороховую бочку с торчащим из нее фитилем, и желающих поджечь его достаточно. Через какое-то время, когда найду, кем его заменить, буду рад видеть Клауса здесь: занятие ему найдется.

Если бы сар Штраузен высказался против, я бы его осадил. Клаус нужен мне в Клаундстоне, а отец пусть радуется тем плодам, которые вырастил. Но Стивен лишь кивнул.

— Сарр Клименсе, будьте уверены, все у вас получится! Среди ваших козырей есть и умение хорошо разбираться людях. К тому же не стоит забывать, что вы находитесь в уникальной ситуации.

— Чем она проявляется?

— Вашей независимостью. Вы никому не должны, и ничем не обязаны. Вас вознесла не группа людей, где каждый в ответ на что-то надеется, а потому действовать можете на свое усмотрение, не опасаясь — кто-то затаит смертельную обиду.

В том, что справлюсь, сомнений не возникало. Но скольких это будет стоить трудов! И кучу времени, которое куда приятнее проводить с любимой женой.

— Возвращаемся во дворец, сарр Клименсе?

Курт Стаккер и его люди выглядели так, словно собрались на войну: при саблях и пистолетах. Не хватало только кирас и шлемов. И сменить парадные мундиры на полевые. Хороша у него получилась конспирация!

— Сначала навестим сар Дигхтеля.

Справлюсь о здоровье, а заодно скажу, чтобы протез заказывал с крюком: им удобно цеплять ручку портфеля министра культуры. Антуан слишком молод, чтобы любоваться плодами, и пусть расхлебывает наравне со мной.

Коронация прошла на удивление буднично, словно всю предыдущую жизнь только и занимался тем, что всходил на престол. Во всяком случае, никаких особых эмоций я не испытал. По моему требованию отыскали старый трон, чтобы с трудом привести его в пристойный вид, настолько он рассохся и утратил былой винир. На коленях перед статуей Пятиликого, дал клятву верности Ландаргии, после чего, уже с короной на голове, сидючи на троне, принимал ее от других. Затем была торжественная месса в храме всех Домов, и долгое катание в открытой карете по запруженным ликующими горожанами улицам Гладстуара. Их реакция была понятна. Человеческая природа такова, что она всегда связывает с переменами надежды на лучшую жизнь. Ровно до той поры, пока они не разобьются о суровую реальность.

Часы, когда я полностью потратил тот запас улыбок, который успел накопить за то время, когда не мог. Немудрено, что к их концу начали болеть мышцы лица. Впрочем, как и плеча. Раз за разом мне приходилось запускать руку в мешок с золотыми монетами, и щедро разбрасывать их, как сеятель зерно. Традиция, которой наверняка столичные жители радовались куда больше, чем новому королю. Поездка закончилась в парке, отчужденного мною в пользу города почти целиком.

В нем кипело веселье. Особенно возле бочек с вином и ромом, из которых щедро наливали в любую подставленную посуду. Случалось, и сразу в рот. Мы с Аннетой прогулялись по нему, вместе с другими полюбовались салютом, и вернулись во дворец. Он походил на потревоженный улей, настолько в нем было много людей. Вторая многовековая традиция, когда любой желающий может в него войти, и что-то отведать со стола короля. Вернее, попытаться, настолько быстро с него исчезало все. Зачастую ещё на подходе, с вереницы подносов в руках у слуг.

Часть стола перед нами с Аннетой не пустовала, и наконец-то появилась возможность что-то съесть за показавшийся мне бесконечным день. Гул в зале стоял такой, что не было слышно музыкантов. Редкие минуты тишины наступали с единственной целью: для того, чтобы кто-то произнес очередной тост. Все как один соревновались в витиеватости, но к середине ночи далеко не у каждого получалось завершить свою мысль заплетающимся языком. Таким улюлюкали, над ними смеялись, но особенно удавшиеся здравицы вызывали бурю восторга.

— Надеюсь, так будет не каждый день, — сказала Аннета.

— Все силы для этого приложу. А пока необходимо терпеть: так принято.

— Неважно себя чувствую, — призналась она, и улыбка у нее показалась мне вымученной.

— Сейчас уйдем.

Нельзя было покинуть зал — вот так, сославшись на недомогание жены, и я с бокалом в руке направился в зал. Чтобы тут же быть окруженным со всех сторон. Ко мне тянулись сотни рук, желая ударить своей посудиной о посудину короля. Действие затягивалось, и мне пришлось его осушить, а пустым бокалом звенеть не принято.

— За процветание Ландаргии! — был мой тост, и рев после него раздался такой, что небеса наверняка услышали, и бросились нам помогать. — Веселитесь! Но не забывайте, впереди целая неделя, смотрите, чтобы хватило сил.

Торжества обойдутся казне в кругленькую сумму, но иначе нельзя.

Рука у Аннеты была горячей. Она держалась до самых дверей спальни, но на пороге ее качнуло.

— У тебя жар?

— Знобит, голова кружится, а перед глазами временами все плывет. Извини, что испортила тебе праздник.

— Он для меня заключается в том, чтобы видеть тебя счастливой. Сейчас уложу в постель, и подниму на ноги всех лекарей Дома Милосердия. А пока прими это, — я протянул Аннете флакон.

— Думаешь, меня пытались отравить?

— Не знаю, но лишним не будет.

— Как будто бы полегчало, — какое-то время спустя сказала Аннета, а в двери уже слышался осторожный стук: прибыли лекари, целая группа, и возглавляла ее Сантра.

— Ваше величество, вам лучше выйти, — строго сказала она, и я даже не подумал ослушаться.

Ждать пришлось долго.

— Это не яд, что-то другое, — Сантра выглядела озадаченной.

— Все серьезно⁈ — я поймал себя на мысли, настолько заискивающий у меня голос. Да и как могло быть иначе, если дело касалось самого дорогого человека во всем мире?

— Не думаю, — уверенность Сантры не говорила ни о чем. — Но на всякий случай мне лучше остаться возле ее величества.

— Что смогу помочь я?

— Разве что молиться Пятиликому. Остальное — наша работа, и мы ее знаем.

Аннета умирала. Неведомая болезнь отбирала у нее жизнь час за часом, минуту за минутой, и Аннета таяла на глазах. Заострились черты лица, истончились губы, образовались темные провалы вокруг поблекших глаз.

— Обидно, — сказала Аннета, и голос у нее был слабым и едва слышным. — Я ведь толком тебя так еще и не узнала. Ты умеешь быть разным, но всегда любимым. Наверное, это наказание за то, что я слишком много плакала от счастья. Прошу о единственном — не смотри на меня, как будто прощаешься. Как угодно, только не так.

Я готов был выть, орать, биться головой о стену, чтобы избавиться от чувства отчаяния. Какие слова можно сказать женщине, которую любишь, когда она умирает на твоих глазах? А ты, способный объявлять войны, менять на свое усмотрение законы, возносить людей, отправлять их на каторгу и даже казнить, ничем, совсем ничем не можешь помочь⁈

— Даниэль, сейчас принесут то ужасное лекарство, от которого вначале сгорают внутренности, а затем долго, до рвоты, тошнит. И мне не хочется, чтобы ты видел, как я буду выглядеть.

Что я мог сказать ей в ответ? Оно — единственное, которое дает хоть какой-то шанс на выздоровление, как дружно все меня уверяют. А если толку от него не будет, получалось, я только усиливаю муки, которые она испытывает и без того? Но велеть его не давать — лишиться последней надежды, и всю оставшуюся жизнь себя проклинать?