Владимир Конаков – Репетиция накануне (страница 2)

Молодой человек на мгновение умолк и, сообщая взгляду пристальную неподвижность, как бы в действии отпечатляющую созерцательный порыв, наделенный особой проникающей способностью, сказал, обращаясь к попутчику:

─ Кстати, все это я произнес в виде предисловия. Меня интересует одно. Вы определили мысль, как реальную ценность, и, в то же время, по-вашему, она не определяет жизни. Что же это за ценность, если она не определяет ее?

Вопрос был задан и обращен неожиданно, и Иван Александрович, напряженно следивший за речью молодого человека, на мгновение задумался.

─ Но, насколько я понял, это и твое мнение, ─ произнес он так, будто хотел осведомиться.

─ Неужели? ─ изумился молодой человек с легкой улыбкой на лице, призванной засвидетельствовать его минутное превосходство. ─ Впрочем, возможно, я высказывал его, в подтверждение какого-то обстоятельства.

─ Мне показалось, ты был вполне определенен, ─ возразил Иван Александрович, как бы повторяя то, что уже сказал.

Было видно, что его не смутила некоторая нарочитость действий молодого человека, и что мнение его остается прежним. По ясному взгляду и открытому выражению лица можно было заключить, что содержание для этого человека важнее, чем форма, и он не поступится тем, что так часто в спорах между людьми приносится в жертву обстоятельствам. Если в его поведении угадывалась гибкость, а манера держать себя была исполнена мягкой доброжелательности, то убеждения этого человека были, вероятно, незыблемы. В особой выразительности его облика, оживленного умным и проницательным взором, сквозило нечто большее, чем простой интерес; в нем говорила скорее профессиональная увлеченность, которую ни с чем нельзя спутать, ибо она преображает человека, одухотворяя его той особой страстью и живостью, что освещает лица только подлинно увлеченных людей.

─ Думаю, чтобы подтвердить сказанное, далеко ходить не придется, ─ сказал он, искоса глядя на молодого человека, будто все еще не мог разгадать его, стараясь по некоторым признакам понять, с кем он имеет дело и, если не сознательно, то непроизвольно постоянно следил за ним. Равенство сил в эту минуту обесценило значение произносимых ими слов, а исходный мотив не нашел своего решения; оба, что называется, были полны желания довести дело до конца и, не растерявшись от первых трудностей, шли на них с открытым забралом. ─ Да, мысль ─ реальная ценность, ─ внушительно произнес Иван Александрович, словно принимая окончательное решение и прямо отвечая на поставленный вопрос. ─ Мы гордимся мыслью, мы с уважением произносим это слово, потому, что собою оно олицетворяет нечто высокое. Можно ли прожить, опираясь только на инстинкт? Допустим, можно. Подчиниться общему потоку, механически выполнять, что от тебя требуют и ни о чем не думать. Но мысль, в некотором роде, ─ наше существо; она не спрашивает, можно ли ей вмешаться, она примешивается к жизни и деятельности и определяет ее постольку, поскольку выражена сама. Но можно ли сказать, что она является основой жизни? Мысль ─ это искусство, как ты сказал. А искусство тогда и становится действенным, когда перестает им быть, представляясь естественным, как весь мир, не разыгранный на сцене, а вполне реальный. Недаром, выдающийся актер достигает успеха, представляя образ таким, каким он является на деле, и не просто думает о нем, а претерпевает необъяснимое превращение, сливаясь со своим образом.

Попробуйте найти этому объяснение. В лучшем случае, вы произнесете вздор, состоящий из общих фраз, намеков, приближающихся попыток, наметите пути, создающие позиции наивыгодных приближений, словом ─ пустой звук. Да мысль разнообразит, она дает внешнюю модель того, что скрыто внутри нас. Чем полнее она представлена, тем богаче мы можем расцвечивать события жизни, но не ее саму, не суть проявлений, а их описание, не чувства, а только обозначение того, что порождается ими. В самом деле, можно разглагольствовать как угодно и сколько угодно, можно блеснуть огромным арсеналом познаний, но что они дают уму и сердцу простого человека, нам с тобой? Слова элементарного сочувствия, готовые нелицемерно придти на помощь, гораздо необходимей рассуждений или же действий, подкрепляющих их. Мысль ведь тоже преследует цели, сокрытые гораздо в большем, чем ей вздумалось провозглашать. Она может заблуждаться на свой счет и вполне благородно, но неизменно питается чувствами, которые возбуждает.

Разве не триумф для оратора оставить слушающую его толпу возбужденной или подавленной, ликующей или удрученной, воздействуя на простейшие инстинкты людей? Если я огорошу энтузиаста холодной логикой своих рассуждений, разве это не потеха моему самолюбию? Захочется ли вам продолжать разговор, если в ответ на ваши доводы и решения, глубокие мысли и разнообразные сравнения ваш собеседник останется холоден, словно лед, и с невозмутимостью машины будет внимать вашим словам. Вы оборвете речь. И то, что вас заставит сделать это, есть сама жизнь. Нет, чувства и только чувства лежат в ее основе. Разве не это обстоятельство подтверждает великая идея неразрывной связи искусств? И литература, и живопись, и музыка преследуют одну цель, используя мысль, в качестве средства для ее передачи. Вот ─ относительность мысли, становящаяся наглядной, как только мы обобщаем понятия. Безусловно, только возвышенные побуждения способны придать мысли нужное направление. Это и лежит в основе утверждения о том, что, сама по себе мысль не определяет жизни ─ утверждение, в сущности, простое, однако многими превратно понимаемое.

Борис, который слегка хмурился в продолжение этой речи, не скрывал задумчивости. Иван Александрович отреагировал точно так же, и теперь диалог, который они повели, приобрел совершенно особое содержание.

─ Стало быть, по-вашему, убеждению, мысль не определяет жизни? ─ переспросил молодой человек. ─ Можно ли придти к окончательному решению?

─ Можно, ─ отвечал Иван Александрович, ─ если оно не определено.

─ Но отрицать, не значит ли утверждать, противореча этим смыслу приближения?

─ Что же в таком случае остается делать?

─ Приближаться, ─ усмехнулся молодой человек, ─ приближаться и к утверждению и к отрицанию.

─ Но ведь реально это невозможно, ─ возразил его оппонент.

─ Реально мы это видим на каждом шагу, ─ заявил Борис. ─ Что касается мысли, то ей не угнаться за реальностью, в ней все на этих антагонизмах. Не в этом ли причина бесконечных проблем, стоящих перед ней, которые она не может решить, а только спорит о них со страниц журналов, газет, книг? Сколько упреков, заслоненных потоком современного ширпотреба, мы слышим в адрес литературы, которая якобы не может идти в ногу со временем, не понимая, что сам по себе упрек ─ часть общего процесса, а в нем утверждение стимулируется отрицанием и наоборот. Мысль, как обычно, выступает здесь в качестве крикуна, который почувствовал: что-то не так и начинает пищать, требуя молока; ему дела нет до объективных законов, он требует и все, в этом его функция. А ведь объективные затруднения ─ не просто слова, за которые их принимают распаленные демагоги. Кстати, и кричат они, как вы сказали, в основном потому, что противоречие ─ питательная среда для страсти, отрицать, значит утверждать свою предполагаемую значительность. Отрицать легко, утверждать и осознавать сложнее.

Мы часто остаемся недовольны, негодуем, мечем громы и молнии вместо того, чтобы смириться и объяснить обстоятельство, не удовлетворившее нашим желаниям, а ведь в этом ─ признак воспитанности. Критике надлежит не просто громить автора, ─ пусть он того заслуживает, ─ а тонко и осторожно, я бы сказал, деликатно указать ему на его промахи ─ пусть они чудовищны, ─ выразить надежду на его успех в будущем, словом, обойтись с ним не как заимодавец с должником, а как поступает примиряющая мудрость, умеющая найти слова утешения даже для преступника. Наказать, но и утешить ─ значит, понять все, просто наказать ─ значит, не понять ничего. Подлинно воспитанный человек, кстати, так и поступает; он и для антипатичного лица найдет пусть формальные, но вполне приличные выражения: и сам останется доволен, и удовлетворит всем требованиям.

В общении трудно избежать резкости, не уступить страстям, но если вы не хотите или не можете быть сдержанны, ─ вас принудят обстоятельства. Вот метаморфоза, о которой мы с вами говорим ─ приближение, выявляющее относительность однозначного побуждения. Всякому приходилось сталкиваться с положением, когда он не знал, как поступить, каждый останавливался перед дилеммой: если сделать ─ будет плохо, не сделать ─ тоже плохо. Нередко такая проблема с особой остротой встает перед теми, кто призван руководить и по роду своей деятельности разбирать конфликты. Ему надо угодить и тем и другим; если наказать ─ то, чтобы не озлобить человека, и безнаказанным оставить нельзя. Вот и приходиться крутиться, проявляя чудеса дипломатического искусства, в котором человеку помогает инстинкт.

Собственно, такие проблемы встают перед нами ежедневно: они оставляют место двойственному решению, мы просто не задумываемся о выборе, уступая тому, куда нас влекут наклонности и страсти. Если обстоятельства сталкивают нас с хмурым человеком, мы мгновенно приноравливаемся к нему, с веселым ─ то же самое; если нашим попутчиком овладело плохое настроение, мы стремимся посочувствовать ему, если он изъявляет нам симпатии, мы отвечаем там же. Мы находимся в беспрерывном калейдоскопе состояний, в зависимости от места, людей и разного рода воздействий. Посмотрите на ребенка, ─ стоит вам нахмуриться, он изменится в лице, заплачет, теперь улыбнитесь, и он улыбнется в ответ. Приглядитесь, как ведет себя человек, как тонко он приспосабливается, меняет оттенки, стараясь соотнестись с окружающим миром. Совершенства он не достигает ─ слишком большая разделенность, диспропорции, диссонансы, но, вопреки всему, он постоянно напрягается, отвечая требованиям обстановки и удовлетворяя своей эмоциональной природе.