Владимир Конаков – Репетиция накануне (страница 1)

Владимир Конаков

Репетиция накануне

─ С вами нельзя не согласиться! ─ отозвался Борис, окидывая попутчика быстрым взглядом, в котором сквозила ирония, понятная только им двоим. ─ Остается преклониться перед сплавом мысли и опыта, рождающих мудрость! А ведь это редчайшее явление, когда мысль и опыт взаимодействуют! ─ воскликнул он, отдавая должное искусству речи оппонента и глядя на него пристальным взглядом, в противоречивом значении которого было трудно ошибиться. ─ Опыт ─ интуитивен, он ─ тот же навык, прямая противоположность мысли, благо, которое ждет каждого, ─ иронически произнес молодой человек. ─ Но когда опыт использует мысль, о, тогда мы становимся свидетелями таких измышлений, которым с успехом позавидует любая фантазия! К нему в этом случае, что говорится, не подкопаешься. Все в нем здраво, глубоко, серьезно, все поражает оракульскими тонами и мужественным авторитетом непогрешимой значительности, к несчастью… безвредных для наших несчастий. Опыт, опирающийся на мысль, образует универсальную мудрость, приспособленную к любому пониманию: он может использовать самые простые и сложные построения, одинаково доходчивые и подтверждающие единые принципы. Опыт ─ вся жизнь, мысль ─ ее оформление; мысль найдет воплощение, опыт подскажет направление, русло, по которому она должна течь, сохраняя, тем самым, ее цельность. О, мы недооцениваем опытной мысли, столь же редчайшей, как и талант! ─ увлеченно продолжал молодой человек, воодушевленный какой-то идеей, которую хотел донести убедительно и проникновенно. ─ Но, непостижимое коварство! ─ воскликнул он, и лукавые ноты зазвучали в его словах. ─ Она нас ничему не научает, мы остаемся глухи к ее вещим голосам, а блистательное сочетание мысли и опыта лишь невероятным усилием удерживает в себе это равновесие, готовое распасться от любого послабления. Не знаю, какие сны оно видит, но, очевидно, мечтает только о падении. Не каждому под силу нести на себе такое бремя! Опыт и мысль! Два колосса, устремленные в разные стороны! Это что-нибудь значит! Даже не принадлежа к числу тех, кто отмечен высоким и роковым достоинством этого сочетания, можно понять и простить безобидное лицемерие, свойственное его носителям, порождающее такие фигуры, для которых обычные представления и реальные воплощения, им свойственные, значат ровно столько, сколько для вас ─ лишняя ложка супа, проглоченная за обедом. Обычный лицемер, в сравнении с ними, не может быть уподоблен даже мухе. Зло таких натур часто перерастает рамки обычных понятий и становится, таким образом, сокрушающим. Все это я к тому, ─ прибавил молодой человек невинным тоном, ─ что сочетание мысли и опыта, эта удивительная комбинация, принимаемая нами за мудрость, ─ такое же заблуждение, как любое другое, от него до истины столько же ─ сколько от абсурда. Больше того, я берусь утверждать, что только в силу диссонанса этих понятий, в силу того, насколько одно в данной натуре отрицает другое, мудрость жива и обретает свой практический смысл, воспринимается нами и оказывается действенной.

Судя по всему разговор, в котором маститый пришелец, отвечая на поставленный вопрос, уже продемонстрировал вескую основательность своих взглядов, только набирал силу и за каждым из своих поворотов открывал новые перспективы. В обращении молодого человека, словно бы ждавшего предлога, прозвучал тот решительный вызов, в котором было скрыто нечто большее, чем простая убежденность; в нем говорила абсолютная уверенность, помноженная на ту одухотворенность чувств, какая предшествует только выдающемуся итогу и кроется в глубине умозарождающей способности, как невидимые лучи света ─ в осязаемом на вид результате. Оттесняя и отсекая факт, он сразу выносил его в принцип решения и, словно забавляясь им, обращал своей противоположностью, точно виртуоз, который, манипулируя одним предметом, беспрестанно демонстрирует захватывающие чудеса перевоплощения.

─ От правильного ответа на этот вопрос зависит очень многое, ─ многозначительно изрек Иван Александрович, вторя своим размышлениям и напряженно вслушиваясь в речь попутчика, будучи необычайно заинтересован его словами.

─ Да, не мало, ─ серьезно отозвался тот, делая широкий жест и подкрепляя свои слова молчаливым внушением, будто невольно соглашаясь с тем, что даже при близком рассмотрении, представляло значительную трудность обозрева, не подчиняясь никаким логическим вердиктам. ─ Человек ─ это приближение, ─ тут же продолжал он, ─ вот почему абсолютное понятие, если оно берется, как таковое, ложится на него бесполезным грузом или обращается в противостоящий ему антипод. Сердце и чувства его остаются глухи к голосу рассудка. Если он приближается к муд-рости и обретает ее посредством действия, это заставляет звучать все его существо, если он слышит о ней, в лучшем случае, он будет возбужден на какое-то время. Опыт и мысль ─ два антагониста. Соединять их, значит, творить бездарную систему, быть может, абсолютную саму по себе, но безжизненную и бездарную. Такая система лжива в обычном смысле и вместе с собой несет огромные издержки. Вы, наверное, замечали, что большинство людей, любящих поучать, давать советы, не гнушаясь избитой мудростью, косны и лицемерны, сами нередко привязаны к пороку, своими действиями и манерой поведения противоречат тому, о чем говорят, и вовсе не вменяют себе в обязанность строгие правила, которые предписывают остальным; многие из них нетерпеливы, не хотят слушать возражений и готовы противиться всему, что исходит не от них. Бывают другие, сладенькие типы, скрывающие лицемерие за разукрашенной вывеской хитрых улыбок, вкрадчивой вежливости, мнимой доброжелательности, нередко стоящей заблуждения неискушенному. В то же время человек, бравирующий мыслью, упивающийся ее звучанием и особой властью над людьми, забывает, что главное назначение мысли, врученной ему знанием и природой ─ в доходчивости ее преподания, в умении или даже старании приспособить ее к более низкому уровню сознания так, чтобы она стала доступной. На деле все выглядит наоборот. Страсть порисоваться заглушает голос сдержанности и простоты. Что же, мудрость, рожденная сочетанием мысли и опыта, должна устранять эти недостатки? Увы, это значило бы противоречить страстям, наклонностям, характерам. Людей, олицетворяющих подлинную мудрость, в собственном смысле, нет, обольщаться не приходится. А вот в том, что определяет ее место, то тут необходимо констатировать ─ и это главное ─ что опыт здесь ни при чем. Опыт ─ это находки инстинкта, дающие мысли несколько подтверждений, ряд обозначенных препятствий, постоянно встречающихся на нашем пути, так что в отношении них вырабатывается стереотип, как в отношении шума, ежедневно врывающегося с улицы в ваше окно. Опыт выливается в непроизвольное усвоение различных элементов расчета, представляясь, как степень ограничительных мер, которые необходимо навязать себе, чтобы безболезненно находиться в обычных условиях. Опыт не открытие, не талисман, не ключ к чудесному разнообразию, нет, это давящая атмосфера, имеющая приличный вес; она сразу дает о себе знать, когда мы начинаем не в меру резвиться и прыгать. Неизменная и неподвижная, она давит на человека на протяжении всей жизни, заставляя терять его свое своеобразие. Опыт дает, но не освобождает, наподобие того, как завтрак не избавляет нас от голода к обеду. Опыт ─ не содержание жизни, а ее обозначение, как дорожный знак, предупреждающий об опасности; и мы ведем себя осторожно, подчиняясь замысловатой атмосфере пути, в котором беспрестанно чередуются повороты, зигзаги, подъемы и спуски. Можно сказать, что опыт ─ это инстинкт. Нет силы, более враждебной мысли! Их сочетание создает эгоиста, не того, обычного, что, стараясь утвердить себя, ввиду незначительности, прибегает к элементам недоверия, а чистого, без примесей. И как бы в противовес, немногим более часто обладателями этой комбинации можно видеть людей, в ком добродетель не случайное свойство, а потребность всей натуры, поддержанная мощным умом и проницательным интеллектом. Не о каждом мы говорим: Иван Иванович ─ душевный человек, и не о каждом это скажешь. Но сочетание прекрасного характера и развитой мысли ─ еще более редкий случай, в сущности, он не идет ни в какое сравнение с картиной людских свойств, начисто предупреждая их своеобразие и опыт.

Об опыте имеет смысл говорить, когда одностороннее преимущество или прямая недостача заставляют оценивать человека с точки зрения его силы или слабости, достоинств или недостатков. Стало быть, опыт ─ и я подчеркиваю это ─ не какая-то привилегия, а, как любая другая, одна из многочисленных сторон жизни, вливающаяся в общую, замкнутую, в целом уравновешенную систему. Опыт принято наделять вескими преимуществами, возводить на его счет развитые свойства, приписывать ему знание жизни. Обычное заблуждение, подтверждающее разве что высказанные вами, Иван Александрович, соображения об относительности мысли. Точное определение опыта ─ инстинктивное приспособление, в силу ограниченности. В общем ряду опытный человек, если он не открыт, производит удручающее впечатление, даже сдержанность у него неприятная, зато помпы и претензий хоть отбавляй. Мысль, являясь особым свойством, обходит опыт, она не прилежит к нему, зато отлично сочетается с тем, что изнутри питает собой эту жизнь, украшая ее цветами подлинного искусства. Вот благодатная почва, достойная приложения наших сил, упорных поисков и прекрасных открытий.