Владимир Колесов – Языковые основы русской ментальности (страница 21)

И в научном определении судьба — иррациональная, неразумная, непостижимая сила случайности, которая определяет неизбежность события или поступка. В рассудочном понимании Судьба всегда — событие отрицательной ценности, потому что неизвестна, непонятна и нежелательна. Такое ощущение судьбы заложено в корне слова. Судьба — судит. И тут уж как повезет: у-дал-ось — у-дач-а, и ты у-дал-ой; а если удача всем вместе, и все при своей «части» — это уже с-часть-е. В этом чисто русская «наклонность дразнить счастье, играть в удачу» — говорил Ключевский; «великорусский авось».

«Судьба» в определениях философов чисто книжная, заемная, это фатум; враждебная, слепая, роковая, неведомая, неотвратимая, неумолимая, превратная судьба как сила возмездия. «Судьба — понятие рабовладельческое», — заметил Алексей Лосев, это идея внешнего давления. Для Николая Бердяева «личность есть единство судьбы. Это основное ее определение» — «История есть судьба человека. Трагическая судьба» — «судьба каждого человека погружена в вечность», в кратковременной жизни одни случайности — «Смерть есть судьба человека». В кругу таких определений вращается мысль русского философа, восходящего до предельных границ развития идеи «судьбы».

Не забывая о судьбе, «люди живут счастьем или надеждой на счастье» (Ключевский). Счастье русские мыслители понимают обязательно как своё, собственное, личное, земное, человеческое, большое, высшее, полное счастье — «субъективное благо», «корень и источник добродетели» (Николай Лосский). Это мирское счастье, которое сродни духовному блаженству, но его не отменяет. Счастье — ширь, несчастье — глубина; их соединяет блаженство, возносящее человека ввысь. Чисто пространственное восприятие этических норм; счастье не в тоске пресыщения, не соблазн, исключающий даже благоразумие, не наслаждение — счастье в деятельности, даже в страдании, если это страда или страсть. Ну «что такое счастье? Это возможность напрячь свой ум и сердце до последней степени, когда они готовы разорваться» (Ключевский). А еще счастье — иметь Родину и жить духовно свободным. Секрет русского счастья прост: «Счастье нельзя поймать. Счастье приходит само» (Иван Ильин), причем «счастье одного не может увеличиваться, если в то же время не уменьшается счастье другого» (Александр Потебня). Да и в конце концов, спрашивал еще Петр Чаадаев, «счастие частное не заключено ли в счастии общем?».

Концепт слова по-прежнему направляет мысль в верную сторону.

В пословицах судьба и счастье не разведены (их не различает и Даль в своем сборнике пословиц), они понимаются как противоположности общего рода и состояния, причина и цель совпадают, «прошлого поминаем — грядущего чаем». «Судьба придет — по рукам свяжет», «от судьбы не уйдешь», «судьба не авось-ка». Слово судьба употребляется редко, чаще заменяется конкретными по смыслу беда, участь, часть, рок, доля, напасть — все в отрицательном восприятии того, что «рок судил». Это жребий судьбы «жеребей — божий суд».

Слово счастье используется часто, это та же судьба, но положительно окрашенная, чаемая, желанная судьба, хотя и она амбивалентна: «счастье что палка: о двух концах». О нем известно, что оно «дороже богатырства», но его не ищут — само придет случайно как божий дар. Счастье определяется судьбой, но вызывает зависть окружающих, его лучше не выставлять напоказ («счастливым быть — всем досадить»).

Напасть табуируется образными выражениями, удача призывается настойчивым повторением родового символа — счастье. Поведение тоже строится так, чтобы показать себя незаинтересованным в обретении счастья глупцом, живущим на авось, иронично скрывающим свое интимное желание быть счастливым. «Счастье что трястье — на кого нападёт». То, что сегодня аналитически в разуме мы разграничиваем как причину и цель, в сознании народа представало единым целым — всего лишь поворотами на жизненном пути. «Счастье не лошадь, прямо не везёт». И, быть может, это так и есть.

Два основных концепта русской речемысли, или ментальности, были рассмотрены в перспективе их развития. Как душа человека стремится к Духу, очень редко его достигая, так что и душевность еще не всегда — духовность, так и поиск Правды — закона справедливости — влечет человека к Судьбе, которой не знает он, и, видимо, никогда не узнает, пока не свершатся времена, так что и мудрость разума не сможет осилить воли характера. То, что лежит в основе закона-нормы и связано с о-сужд-ением, данным в суждении логики, противопоставлено Благодати правила, символа о-правда-ния в правде праведной жизни. Благодать превыше закона, но и закон — существует. Он действует в жизни реальнее Благодати, потому что закон — это вещь, а Благодать — идея. Для Гегеля Судьба — внешняя непосредственность (г. е. бытие), это точно вещь; фатум — «бессубъектная сила, лишенная мудрости, неопределенная в себе... холодная необходимость» (здесь нет и не может быть справедливости, поскольку слово уже изречено); идея же представлена как рок, а рок неотвратим, ибо это — цель и одновременно сила для её осуществления.

Итак, что получается в «германском гении»?

Фатум слова — случайность, неотвратимость идеи-Рока — есть неизбежность, внешнее проявление судьбы — необходимость. Читая русских философов, следует делать поправку на «систематическую системность» их взглядов; немецкое происхождение «систем» всегда вероятно.

Русское мировосприятие принципиально асистемно.

И в этом счастье русской судьбы.

Вопросы для обсуждения:

1. Как происходило развитие понятия судьбы в русском языке?

2. Что вы можете сказать о внутренней форме слова счастье? Какой мотивирующий признак находится в основе соответствующего концепта?

3. В чем, по-вашему, заключается отличие русских концептов судьба и счастье от соответствующих европейских концептов?

Темы для рефератов:

1. Душевность и духовность — зеркало русской ментальности.

2. Ключевые категория русской культуры.

3. Россия глазами русских и других народов.

4. Европейские страны глазами русских.

Литература:

1. Гришина О. А. Актуализация концепта Америка в современном русском языке : дис. ... канд. филол. наук. — Кемерово, 2004. — 156 с.

2. Красильникова Н. А. Метафорическая репрезентация лингвокультурологической категории СВОИ — ЧУЖИЕ в экологическом дискурсе США, России и Англии : автореф. дис. ... канд. филол. наук. — Екатеринбург, 2005. — 16 с.

3. Куданкина О. А. Актуализация концепта Германия в российской публицистике : автореф. дис. ... канд. филол. наук. — Архангельск, 2005. — 22 с.

4. Орлова О. Г. Актуализация концепта «RUSSIA» («РОССИЯ») в американской публицистистике (на примере дискурса еженедельника «NEWSWEEK») : автореф. дис. ... канд. филол. наук. — Волгоград, 2005. — 19 с.

5. Пименова М. В. Символы культуры и способы концептуализации внутреннего мира человека (концептуальная метафора дома) // Концепт. Образ. Понятие. Символ: к 70-летию проф. В. В. Колесова : колл. монография / отв. ред. М. В. Пименова. — Кемерово: ИПК «Графика», 2004. — С. 35-60.

6. Пименова М. В. Душа и дух: особенности концептуализации : монография. — Кемерово: ИПК «Графика», 2004. — 386 с. (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 3).

7. Пименов Е. А., Пименова М. В. Россия глазами русских (концептуальные метафоры как особенность национальной ментальности) // Ментальность и язык : колл. монография. — Кемерово: КемГУ, 2006. — С. 184-209 (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 7).

8. Пименова М. В. К вопросу о методике концептуальных исследований (на примере концепта судьба) // Концептуальнi дослiдження в сучаснiй лiнгвiстицi : зб. ст. / Вiдп. ред. М. В. Пименова. — СПб.; Горлiвка: ГДППМ, 2010. — С. 66-80. (Cepiя «Концептуальнi дослi дження». Вип. 12).

9. Шаова О. А. Россия и Франция: национальные стереотипы и их метафорические репрезентации (на материале французских и российских газет) : автореф. дис. ... канд. филол. наук. — Екатеринбург, 2005. — 22 с.

10. Чудинов А. П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991—2000). — Екатеринбург, 2001. — 238 с. — URL: http://www.philology.ru/ linguistics2/chudinov-01.htm

Раздел 2. Исследование ментальности русского народа

Язык отражает знания о мире, накопленные этносом за время своего существования. «Язык — это средство передачи мысли и как таковой выступает главным образом в виде своеобразной “упаковки”. Однако знания, используемые при его декодировании, отнюдь не ограничиваются знаниями о языке. В их число входят также знания о мире, социальном контексте высказываний, умение извлекать хранящуюся в памяти информацию, планировать и управлять дискурсом и многое другое. При этом ни один из типов знания не является более важным для процесса понимания, ни одному из них не отдается явное предпочтение» (Герасимов, Петров 1988: 6). Перед лингвистикой раскрывается перспектива открытия этапов в развитии культуры и языка определенного народа, т. е. картин мира разных эпох.

В настоящее время когнитивная лингвистика сосредоточила свое внимание на решение таких основных проблем, как:

1. Структуры представления различных типов знаний, объективированных в языковых знаках (этим первоначально занималась гносеология — теория познания), и механизм извлечения из знаков знаний, т. е. правила интерпретации (когнитивная семантика и прагматика). Язык — плод человеческого ума, структура языка до известной степени показывает то, как «работает» ум. Психологический постулат «поведение человека детерминировано его знаниями» в когнитивной лингвистике превращается в постулат: языковое поведение человека детерминировано знаниями, где знания включают в себя не только эмпирические сведения, общефоновые знания (знания о мире), но и культурные знания, в том числе языковые знания (знания о мире, как это запечатлено в языке), знание языка (языковой системы). Другими словами, знания бывают внеязыковыми и собственно языковыми, и изучение структур представления таких типов знания является ключевым вопросом когнитивной лингвистики. Структуры знаний — это «пакеты» информации, обеспечивающие адекватную когнитивную обработку стандартных ситуаций.