Владимир Клипель – Дебри (страница 20)

Попутчица несла в руках округлившийся потертый портфель: видно, втиснула в него все свое имущество. Идти предстояло изрядно, Иван хотел взять у нее портфель из рук, но она не позволила.

«Боитесь, что украду? — смеясь спросил он. — А в портфеле военная тайна». Она смутилась: «Не боюсь, но…» — и передала ему ношу. Когда разговор стал более доверительный, она сообщила, что ее вызвали в разведотдел, а зачем — убей — не представляет.

Иван знал офицеров этого отдела и довел спутницу до самого места, чтобы ей не пришлось никого расспрашивать.

В течение пяти дней, пока она не получила назначения, Иван встречался с ней в свободные от службы часы. Стояли удивительно голубые ночи, теплые, напоенные ароматами трав и созревающих хлебов. Что особенно врезалось в память, так это могучие ветлы с рубчатой темной корой и плакучими, поникшими чуть не до земли ветвями, озаренные огромным сияющим диском луны. При малейшем дуновении ветерка листва на них переливалась, как текучее серебро… И еще каштаны. Их много росло по обочинам дорог, на них уже зрели плоды, и они всегда оставались темными, недвижными, не отзываясь на игру света. Кажется, доведись снова поехать в Литву, он нашел бы и деревню Иодайцы, и фольварк, в котором располагался разведотдел, и даже ветлу, под которой он ожидал ее на свидание.

Такие ночи — считанные в жизни человека, а у него, отдавшего все молодые годы войне, — тем более. Может, поэтому так дороги воспоминания. Лейтенанта — теперь он звал ее Настенькой — направили служить в запасной полк. Только тут понял он, сколько треволнений несет с собой это святое чувство. Он писал ей длинные и, наверное, несуразные письма, тосковал, когда подолгу не удавалось свидеться, ждал почтальона, как бога. Жизнь его приобрела значимость. Будущее ему представлялось долгой и интересной дорогой: иди и иди, и с каждым шагом перед тобой будут открываться чудеса.

А потом были зимние тяжелые бои по прорыву укрепленных рубежей в Восточной Пруссии, слякоть и смертельная усталость, такая, что даже на опасность порой не хватало сил реагировать. Теперь Настенька тревожилась за него: жив ли, не попал ли под осколки, не нарвался ли на засаду?

Ей не приходилось заблуждаться относительно того, где и что делает Иван, она хорошо знала, что офицеры штаба не сидят в наступлении в укрытиях.

Но все шло хорошо. Уже попахивало весной и близкой победой, когда гитлеровцы, прижатые к побережью на Земландском полуострове, неожиданно перешли в контрнаступление, чтобы соединиться с гарнизоном Кенигсберга. Гвардейцы, теснимые противником, несли большие потери. И тут, в самую эту коловерть, неожиданно направили Настю: в дивизии, где она до этого служила, требовался срочно командир разведвзвода, и вспомнили про нее.

Иван, как узнал, тут же, на ночь глядя, умчался за ней на мотоцикле. Трудно найти человека, если каждый дом забит людьми до отказа, если ночь, а все размещались, где кто сумел, устали до предела и никто ничего толком не знал. Лишь перед утром он случайно нашел Настю. Его счастье, что она еще не успела принять взвод. Он за рукав, упирающуюся, — как же уйти самовольно! — вывел ее из дома, и они пошагали обратно. Они шли до штаба армии целый день. Было слякотно, туманно, по сторонам высились уродливые с обрезанными кронами ветлы, тянулись унылые, однообразные до тошноты поселки: красные кирпичные стены, красная черепица, черные проемы окон. На серых унылых полях не на чем было задержаться взгляду. А за спиной грохотала артиллерийская глухая пальба. Такое ведь не забывается.

Настя беспокоилась: попадет за самовольный уход из дивизии. Правда, она еще не успела сдать направления, но все-таки… Иван утешал, как мог, хотя и сам тревожился.

Он обо всем откровенно доложил своему начальнику штаба, полагая, что тот подойдет не формально к решению их судьбы, а по-человечески. Тот, пытливо сверля их взглядом, спросил, серьезно ли это у них? Конечно! Иван готов был поклясться чем угодно, что это серьезно, навсегда. Тот пожевал губами, раздумывая, потом вызвал командира запасного полка к телефону, Иван знал его: высокий, седой как лунь полковник.

— Что же вы, — сказал он ему, — направили на передовую командира учебного взвода… — он назвал фамилию Насти. — Мужчин разве недостает?

Что отвечал полковник, Иван мог только догадываться, но зато слова начальника штаба запомнил хорошо:

— Мало ли что у вас ее затребовали. Надо же понимать обстановку: конец войны, а она — женщина. Впредь без моего распоряжения никуда из полка ее не направлять. Она не только за себя, но и за своих будущих детей отвоевала…

Иван не знал, доживет ли до конца войны, но был рад, что для его Насти ратная служба кончилась. Два дня она прожила у него, и он ходил хмельной от счастья. Ординарец отдела — щупленький солдат с перебитой рукой — где-то раздобыл сковородку и нажарил им картофеля с трофейной ветчиной. Это был их свадебный обед. Не было ни поздравлений, ни тостов, но этот день так и остался для него незабываемым. Тогда казалось невероятным, что он когда-нибудь оставит Настю по своей воле хотя бы на день. А вот оставляет на недели.

Иван усмехнулся: время, как вода голыши, сглаживает остроту чувств. Как приходит лето, нападает на него тоска по лесной тишине, по глотку ключевой воды, манят к себе голубые сопки. Кажется, без этого не жить. Змея, меняя кожу, забивается в камни, в тесноту, а какая нужда гонит его в глушь? Или это простая необходимость в душевной разрядке, в отдыхе? «Нет, тут что-то еще, — думает он. — Ведь неспроста уходили раньше люди в землепроходцы. Не ради наживы и новых земель только… Ерунда, — отмахнулся он. — Хорошо, что Настя, как это ни назови, понимает и хоть скрепя сердце, но отпускает».

Шорох дождя, как поток быстролетящих дней. Кажется, вот оно, прошлое — рядом, а его отделяют уже почти двадцать лет.

На миг ему представляется земля, будто с высоты полета на ТУ-114. Среди бурых массивов пахоты — жалкие островки леса. Пыльные вихри гуляют над полями, засухи чередуются с проливными дождями, влагообмен земли нарушен, капризы климата не поддаются прогнозам…

Но что-то в душе Ивана протестует против такого видения: нет, нет, нет! Так не должно быть, так не будет. Сейчас даже простые, не искушенные в науке люди видят и понимают, сколь гибельно для природы, а в конечном счете для человечества бездумное хозяйничанье, забвение обязанностей по восстановлению лесов, плодородия почвы, по защите водоемов от загрязнения. Народ все строже станет призывать к порядку хозяйственников, которые не желают считаться с интересами общества, всерьез возьмется за лесопосадки. Ведь лес — это устойчивый, ровный климат, чистая вода, это урожай на полях, это одежда, это здоровье человека, его радость, его счастье.

Разные мысли приходят в голову, когда тебя обнимает темная ночь, а шорох дождя гонит сон и тревожит душу.

Поиски женьшеня в дождливую погоду окончательно доконали Ивана: вся левая сторона лица у него распухла так сильно, что глаз не открывается, а каждый шаг отзывается в голове ударом молотка.

Он решил не ходить на поиски. Вместе с ним остался на таборе Павел Тимофеевич. Ему тоже что-то занедужилось.

Солнце заглянуло на опустевший табор, подсушило росу, пригрело палатку. За время поисков Иван отвык от его тепла, потому что в лесу между солнцем и землей всегда зеленая преграда из ветвей и листвы и внизу тень или, в лучшем случае, пляшущая игра солнечных пятен.

Иван вылез из накомарника, поправил раскатившиеся головешки в костре и, когда огонек потянулся, расправил рыжие лапки, подвесил котелок с водой: надо же и почаевать! К огоньку подсел Павел Тимофеевич, пожаловался на боли в груди: устал человек от ежедневных напряженных поисков, потянуло старика на отдых. С жалоб на недомогание разговор перекинулся на причины — конечно же, во всем виноваты фронтовые невзгоды, ранения, контузии. Если вдуматься, так диву даешься, сколько может вынести человек. Иван и сам пережил немало, прошел путь от рядового до офицера штаба крупного соединения, но, слушая Павла Тимофеевича, невольно проникся к нему уважением: вот уж кому досталось так досталось!

Пользуясь возникшим между ними доверием, Иван спросил:

— Павел Тимофеевич, как же так: вот вы говорили, какие раньше законы у корневщиков были. Выкопал корень — семена засей. А сами приносите семена. Зачем?

— Я не приношу, это они. Зачем, сам не пойму! — старик пожал плечами. — Говорят, нужны. Может, дома где высадят. А мне они ни к чему. О плантации раньше надо было думать, а сейчас разве дождешься, пока они вырастут…

— Но ведь так же нельзя.

— Разве я им указ? — он вдруг хитро посмотрел на Ивана: — Ты делай, как я. Пока те с корнем возятся, я все крупные зернышки повыскублю и в карман. А потом идешь и где только земелька помягче, получше, втыкаешь по одному-два. А ссориться из-за ерунды тоже не следоват. Тайга…

У Ивана еще свежи в памяти ночные раздумья.

— Эх, Павел Тимофеевич, за природу сейчас драться надо, в полный голос к совести людей взывать, а вы — «втихомолку зернышки повыскублю». Вспомните, как на фронте, — грудью на пулеметы…

— За то и по соплям получали, когда грудью, — с усмешкой сказал Павел Тимофеевич. — Вспомните и вы, где грудью-то перли? Там, где командир либо дурак, либо трус перед начальством. На него накричат, вот он и готов всех положить, лишь бы самому чистеньким остаться. Не больно хитрая штука — грудью… Опять же там по одну сторону враг, по другую — свой. А сейчас? Попробуй, разбери. Промеж нас люди ходят, одним воздухом дышат. Взять того же директора леспромхоза: выполняет план, значит — уважаемый человек, в депутатах ходит, а что он половину тайги на повал, на гниль пустил, чтобы эти свои кубометры вытащить, об том спросу нет. Взять бы да посмотреть, что у него и а делянах делается, да и сказать: какой же ты защитник трудящего человека, если народное добро не бережешь… Не смотрят еще у нас в корень! — он махнул рукой: — Пущай теперь молодые воюют, им жить. А с меня этих драк хватит.