Владимир Киселев – Искатель. 1977. Выпуск №5 (страница 21)

Не понимая, в чем дело, я посмотрел на спокойно сидящую упряжку Ушакова. Алмаз! Передовиком его упряжки был безухий Алмаз! Теперь мне стала понятна злость Буяна. Спустя несколько дней после того, как Алмаз перегрыз постромки и убежал от Дударя, голодного и отощавшего, я поймал его недалеко от нашего поселка и привел домой. Буян, сразу же почувствовавший в Алмазе соперника, взбунтовал всю упряжку, и та набросилась на него, как только я ушел в дом. Больших трудов мне стоило утихомирить рассвирепевших псов. Окровавленного Алмаза я унес в избу, но той же ночью он убежал в тундру, так отделав на прощание Буяна, что тот долго не мог ходить в упряжке. И вот теперь…

Я подошел к Алмазу, присел на корточки, взял обеими руками собачью морду, осторожно потрогал обрубки ушей.

— Алмаз…

Собака словно поняла меня, ткнулась влажной пуговкой носа в лицо, тихо-тихо заскулила.

— Твой, что ли? — спросил Ушаков.

Я молча кивнул.

Он почесал в затылке, добавил:

— Так-то я тебе его не отдам, потому что у самого передовика нет, а этого мне пацаны из тундры привели, поймали, говорят. А вот меняться давай. Вон на того охламона, — он кивнул на Буяна. — Тем более что все равно они в одной упряжке ходить не будут. — И, считая разговор на эту тему законченным, сказал: — Пошли в избу, паря. Разговор есть. Я тут тебе мужика одного привез.

С нарты слез еще один ездок, нерешительно подошел к нам.

— Здравствуйте, — сказал он тихо. Потом развел руками. — Вот. Приехали.

Бабка Матрена уже разогревала чай и заканчивала нарезать свое дежурное блюдо: балык холодного копчения. Егорыч, сбросив у порога кухлянку и толстые рукавицы, кивнул на своего пассажира.

— Ну-ка, паря, давай выкладывай, как ты за счет Советской власти поживиться хотел.

«Паря», огромный мужик лет сорока, с широким скуластым лицом, но абсолютно русским прямым носом, нерешительно снял кухлянку и положил на пол. Потом повернулся ко мне, затем к Ушакову.

— Дык я ж, Егорыч… раз только, и все. А как узнал, так сразу к тебе.

— Ишь ты! Раз только. — Ушаков ткнул в него пальцем. — А если каждый из нас по разу государство обманет?.. Не-ет, паря, тебя пороть надо. Так ты давай, давай по порядку все товарищу лейтенанту докладывай.

— Дык, я ж и говорю, товарищ, — он повернулся ко мне. — Жадность попутала. В прошлом году приезжает ко мне на заимку незнакомый человек и говорит: «Заблудился, мол, браток. Из геологов я, переночевать не пустишь?» Ну, кто же на ночь глядя откажет. Супец я из куропаток заварил, смотрю — он бутылку достал, ну… мы и познакомились. А потом он и говорит: «Ты, браток, шкурок мне не продашь? Их вон у тебя сколько. А я тебе заплачу, как по первому сорту в Заготпушнине». Ну я ему по пьяной лавочке десять шкурок и загнал. Деньги он тут же отдал. А когда уезжал, то обещался еще и на этот год приехать. Я думаю, должен скоро быть.

Егорыч недоуменно покрутил головой, стукнул кулаком по столу.

— Нет, ты видал этого фрукта, Василий! Он еще и на этот год договорился встретиться. Ну ты давай, давай дальше рас сказывай.

«Паря» заерзал на стуле.

— А чего дальше рассказывать? Когда Егорыч нас собрал и рассказал о человеке, который шкурки скупает, то я сразу же того, из экспедиции, вспомнил. Ну, пришел домой, рассказал обо всем бабе своей, так она поначалу тоже напугалась, а потом говорит: «Ступай, Пантелеймон, к Ушакову. Он хоть и вредный, но все насквозь видит. Покайся. Может, не осудят».

— Делишки… — Я достал планшетку с картой моего участка, фоторобот Заготовителя. Все еще не надеясь на удачу, пододвинул фоторобот Пантелеймону. Спросил тихо:

— Этот человек был у вас?

Охотник аккуратно взял карточку, долго разглядывал ее, сказал неуверенно:

— Вроде бы он, а вроде и нет…

— Где ваша заимка?

Пантелеймон пошарил глазами по карте, ткнул загрубевшим негнущимся пальцем в южное урочище.

— Кажись, здесь.

Я прикинул расстояние — километров двести будет. Далеко же разбросал свои угодья этот любитель пушнины.

— Тама она, там, — закивал головой Ушаков. — На ручье Медвежий.

Пантелеймон тронул меня за рукав.

— Может быть, мы его того… А, товарищ лейтенант? Подкараулим и возьмем, ежели он опять на заимку побалует?

Вошла бабка Матрена, поставила на стол чайник и чашки с блюдцами. Произнесла певуче:

— Кушайте, пожалуйста, — И поплыла к себе на кухню.

Ушаков проводил ее долгим взглядом, потом сказал тихо:

— А может, и правда засаду там устроить, а, Василий?

Это было разумное предложение, но я молчал. Это был риск. Риск людьми. И я не мог на это пойти, не продумав буквально все до мелочей. Пантелеймон, видимо, понял мои сомнения, сказал грубовато:

— Да вы не волнуйтесь, товарищ. Я ж с напарником буду. А что он сможет против двух карабинов сделать?

Итак, узелок вокруг Заготовителя начинал медленно затягиваться. Начальник райотдела одобрил мое решение, и теперь на заимке Пантелеймона постоянно находятся надежные люди, чтобы захлопнуть ловушку. Мне же в первую очередь надо отработать все геологоразведочные партии, которые разбросаны там и тут по всей моей «Австрии». Но, по правде говоря, в затею эту я мало верю: вор, а тем более такой опытный, как Заготовитель, никогда не станет называть своего настоящего адреса. По всей вероятности, он надежно обосновался в каком-нибудь крупном поселке, а сюда наезжает, чтобы собрать шкурки у своих поставщиков.

5

Это, кажется, моя первая удача. Через тридцать минут я буду держать в руках одного из поставщиков Заготовителя!

Ах, Лыткин! Ах, Федя! Как распинался в честности Ивана Безносова! А вчера вечером позвонил мне и упавшим голосом сказал, что Безносов принес на почту объемистую, но легкую весом посылку, адресованную в Киев.

— Федя, дорогой! — кричал я на радостях в телефонную трубку. — Сделай так, чтобы эту посылку ни в коем случае не отправляли до утра. Завтра буду у вас.

На мое счастье, следователь, ведущий дело Заготовителя, был еще в отделении, и я, объяснив ему ситуацию, попросил взять санкцию прокурора на вскрытие и осмотр посылки Безносова.

И вот мы трясемся в Ми-4. Кроме нас двоих да пилотов, в вертолете больше никого нет, и мы можем свободно «проигрывать» предстоящую операцию. Капитан Гусев, с ножевым шрамом через всю левую щеку, простуженным голосом дает мне инструктаж вскрытия.

Вертолет резко ложится на правый борт, и в иллюминаторе появляются заваленные снегом крыши домов. Затем он выравнивается и, мелко задрожав, плавно опускается на очищенную от снега площадку.

Встречает нас депутат поссовета да орава мальчишек, которые наперегонки с собаками бегут к вертолету. Белоснежные лайки и мальчишки окружают пилотов, а мы здороваемся с Лыткиным и идем к бревенчатому одноэтажному зданию почты. Федор суетится сбоку от капитана и быстро рассказывает:

— Правду сказать, я не верил в эту затею: Иван мне казался мужиком честным, хоть и оступился раз. Но на всякий случай я предупредил приемщицу на почте, чтобы говорила мне обо всех посылках, которые будут отправляться в Киев.

— Приемщица — человек надежный? — перебил Федора капитан. — Не могла раньше времени разболтать кому-нибудь?

— Не-ет. Что вы, — замахал руками Лыткин. — Она у нас ударница коммунистического труда. У ней Почетная грамота дома висит.

Едва сдерживая радость, я хлопаю Лыткина по плечу.

— Забеги-ка к Безносовым да пригласи этого самого Ивана на почту. Только ему ни звука: надо, мол, и все.

Федор сворачивает к дому Безносовых, а мы идем к почте.

В кабинете у начальника почтового отделения тепло, даже жарко. Уютно потрескивают дрова в печке, заледеневшие за ночь, тройные окна оттаяли, и через них видна добрая половина поселка. Понятыми мы пригласили хозяина этого кабинета, удивительно длинного якута лет пятидесяти, и приемщицу, которая сообщила о посылке. В ожидании Лыткина и Безносова начальник почтового отделения и приемщица напряженно молчат, а Гусев поудобней раскладывает на столе бумаги, чтобы вести протокол вскрытия. Наконец входная дверь громко хлопает, в коридоре раздаются шаги, и на пороге появляются Лыткин и Безносов.

— Вот… Пришли, — тихо говорит Лыткин и неуверенно топчется у порога.

Глаза Безносова при виде меня и капитана темнеют, и он, даже не поздоровавшись, хмуро отворачивается.

— Это ваша посылка, Безносов? — спрашивает Гусев и кивает на зашитую в белую материю объемистую посылку, которая лежит перед ним на столе.

— Моя.

— Та-ак. Хорошо. — Следователь в упор смотрит на охотника. — А вы можете сказать, что в ней находится?

Безносов молчит, потом глухо цедит сквозь зубы:

— Вскройте, тогда и узнаете.

Молчавшая до этого приемщица вдруг поднимается со стула, мягко берет Безносова за рукав кухлянки.

— Не перечь, Ванюша. Зачем тебе беду на себя навлекать? Скажи, что там лежит, тебя и отпустят с богом.

Безносов долго молчит, видно, как перекатываются желваки по его скулам, наконец говорит глухо:

— Торбаза там камусовые, три пары, чулки меховые к ним да несколько шкурок камуса на женскую шапку. Друг у меня в Киеве — служили вместе, так это ему, жене его и сыну подарки. Он нам тоже посылки присылает, она вон подтвердить может. — Безносов кивает на приемщицу. — А камус мне старший брат дал. Оленевод он, и это законом не воспрещается.

— Ну ладно. Камус так камус. Жаль, что вы правду не хотите говорить. — Гусев смотрит на часы. — Будем вскрывать посылку. Понятые, назовите свои фамилии, имя, отчество.