Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 56)

«А тут каждый жук и жаба начинают фордыбачить, показывать себя. Людям же — только пример подай. Ну что ж, придется поубавить спеси да прыти, благо случай есть. Сама виновата. Заодно и муженька немного урезонить. Чтобы также чувствовал».

Кашин не подошел, а прямо подлетел к Доре и Шарупичу.

— Кто приказал остановить работу?

— Я же докладывала, что упало давление и пойдет брак. Зачем людям без толку работать? — попыталась оправдаться Димина, но, поняв, что теперь Кашину ничего не объяснишь, замолчала..

— «Давления, давление!» — передразнил он. — Сами вы давление!Желаете работать, так работайте, а не путайтесь под ногами. Сколько атмосфер?

Михал нахмурился, возмущенно и осуждающе глянул из-под лохматых бровей.

— Как вы смеете! — заступился он. — У вас всегда так: сначала оскорбите человека, а потом причину неполадок ищете. Срам! Лучше бы вон тем игрокам замечания сделали!

Это не было неожиданным, но Кашин растерялся.

— Не до деликатностей, когда все к черту летит, — огрызнулся он, но все-таки тон сбавил: — А в общем-то кровь не пойдет. Так можешь и на собрании сегодня сказать. Что программу, дескать, в литейном уважают Какое давление?

— Четыре и восемь, — ответил за Дору Шарупич и направился к игравшим. Заметив его, те спрятали домино и поднялись.

Конечно, давление было низковатым и брак у формовщиков пойдет больший. Однако отступать уже Кашин не мог. Да и нельзя было. Теперь, когда газеты, радио каждый день напоминали о решениях съезда, план не должен был срываться. «Лучше уж брак, чем простой, — прикинул он. — А ежели прижмет, нажму на ОТК. Надаром же с этим армянином ездил на рыбалку и выпивал вместе. Такое только подлец забывает…»

— Давай команду пускать! — крикнул он начальнику участка, который с виновато разведенными руками спешил к нему.— Я сейчас позвоню, чтобы отключили всё, что можно.

Подождав, пока застрекотали формовочные машины, пока пришли в движение конвейеры, Кашин круто повернулся и зашагал в экспресс-лабораторию. На душе стало спокойнее: цех ожил — и все это по одному его слову.

«Щенки! — обругал он всех сразу.— Ну что было бы у вас без меня? Щенки! А еще ортачитесь!..»

5

На цеховое собрание Кашин пошел неохотно.

Во-первых, раздражал Шарупич, его фортуна. «Подумаешь, герой!..» Да и делать-то, собственно говоря, там было нечего. Вторить Шарупичу мешала амбиция, игнорировать же было опасно, хоть до этого и ему долго не давали ходу. «Что значит участие в партийном съезде? — рассуждал Кашин.— Ого! Доверие! Да такое, которое оказывают не только на время съезда. Это — награда, если хочешь! Выдвижение. Осчастливить такого человека каждый своим долгом считает. К его словам прислушиваются, поддерживают во всем. Вишь, уже и кандидат в депутаты! Верховная власть!..»

Во-вторых, у Кашина был свой взгляд на агитацию. Он не шибко верил словам, если они не подкреплены чем-нибудь весомым. «Говорильня»,— думал Кашин и кривился. «Что ты меня агитируешь? — бросал он, если кто-нибудь увещал его.— Хватит!..» Агитировать для Кашина значило уговаривать, адресоваться к совести. А надейся на совесть — дождешься! Будет!

Но Кашин отнюдь не был противником собраний и заседаний вообще. Как же ты будешь давать или получать установки? Он привык к собраниям, они казались необходимыми. Не нужно только говорильни. А что может делать Михал Шарупич, как не тары-бары разводить?

Он неохотно замкнул ящик стола, спрятал в карман ключи и вышел из кабинета. Что ни думай, а идти было необходимо. Отсутствие начальника сразу кинулось бы в глаза, а кое-кому развязало бы язык. За глаза легче оговаривать и тяжелее хвалить.

У входа в цех стояли Сосновский и Димин. Разговор, наверное, волновал их, потому что оба горячо жестикулировали и доказывали свое.

«Как в кино»,— ехидно подумал Кашин, но, услышав свою фамилию, остановился и прислушался. Разговор, действительно, касался его.

— Не-ет, Петро! — крутил головой в серой каракулевой папахе, делавшей его еще выше, Сосновский.— Нельзя забывать, что старые кадры начинали, когда все заводское имущество состояло из двух штабелей досок.

— Честь им и слава за это,— кланяясь кому-то воображаемому, ответил Димин.— Но зачем делать из них божков? Зачем носиться как с писаной торбой и прощать безобразия? Они тогда уже вообще каста. В свой круг стараются не допускать других. Рука начинает руку мыть. А чтобы оправдать все это, принимаются друг в друге всяческие таланты открывать. Гении и только!

— Это и в мой огород камешки?

— В огород застрахованных или считающих, что они должны быть застрахованными… У меня глаза на лоб полезли сегодня. Из полутора сотен молодых специалистов у нас за последние годы начальниками цехов, отделов и участков, оказывается, выдвинуто всего три человека. Понимаешь — три! Это же, кроме всего, нарушение партийного принципа в подборе кадров.

Кашин кашлянул и подошел к ним. Но Димин не смутился, сердито поглядел ему в глаза.

— Зачем, удельный, людей обижаешь? Не подрядился ли настроение другим гробить?

— Я за план горло перегрызть могу.

— А кто его тогда выполнять будет?

— Коли ты насчет нынешнего, то тут взаправду, может, переборщил чуток. Да и то из-за других больше. Безответственность растет, секретарь, равнодушие. А по-моему, лучше уж честолюбие, чем равнодушие. Ей-ей!..

Басовито загудел гудок, и они двинулись в литейный. В цехе становилось тихо. Перестали стрекотать формовочные машины. Замерли конвейеры. Недвижно повисли пустые ковши. Лишь гудела, потрескивала электропечь, в завалочном окне которой и возле электродов трепетало густое, с копотью пламя.

На плавильный участок сходились рабочие — и те, кто пошабашил, и те, кто пришел на смену. Окончившие работу не успели еще побывать в душевой. Лица у них были темные, резко очерченные, как на гравюрах, движения скупые.

Возле вагранки Кашин заметил Михала. Окруженный рабочими, он что-то увлеченно рассказывал. Подходившие здоровались с ним, старались протиснуться поближе. Даже Алексеев и тот, отрешенный в своем любопытстве, не замечал ни главного инженера, ни Димина, ни начальника цеха.

— А был на съезде кто-нибудь из антипартийной группы? — вытягивая шею через головы стоявших ближе к Михалу, спрашивал Комлик.— Скажи, Михале!

«И этот тут. Активист!» — подумал Кашин, сердито уступая дорогу Прокопу Свирину, который тоже старался пробраться к Михалу.

— А как Буденный? Поседел?

— Так что мы на семичасовой первыми перешли? Вот это да!

— Значит, механизацию даешь?

— И в Оружейной, дядька Михал, побывали? И в кабинете Ленина? — спрашивал Свирин.

— Неужто доклад восемь часов тянулся? Да тихо вы! Дайте послушать!

Михал увидел Димина, Сосновского, Кашина и направился к ним.

— Можно начинать, Петро,— сказал он звонко.— Хотя мне, признаться, мало о чем и рассказывать осталось. Хочу вот обязательство взять. Не плохо бы сэкономить за семилетку столько, чтоб свою зарплату окупить. А?

— Начинай, начинай,— подогнал его Кашин.— Дело важное, только не затягивай, пожалуйста.

6

Несмотря на свою забитость, Алексеев был щепетилен. Когда при нем говорили о войне, о предателях, он терялся, краснел, готовый провалиться от того, что про него могли подумать худое. На лбу выступал пот, губы пересыхали, и он, завидуя выдержке Кашина, проклиная себя. Терзался Алексеев и оставаясь наедине. «Что могут вообразить другие? Как им объяснить?»

Немного овладев собой, он обычно вытирал платком лоб, тяжело вздыхал — пускай думают, что ему плохо,— и жаловался на сердце. Настроение у него портилось на сутки.

Когда Дора, догадываясь о муках Алексеева, не выдерживала и заступалась за него, Кашин безапелляционно возражал:

— Я реалист, и в его преданность не особо верю. За что он советскую власть может любить? В партию не принимают и не примут. Надежд на повышение по работе нет. Дядю, говорят, репрессировали в свое время. Откуда может взяться та любовь? И вообще, если хотите, им интересуются, кому нужно. Так что не вельми на руку, если где-нибудь ваша фамилия будет фигурировать рядом.

Идя с собрания вместе с Михалом и Сосновским (Димин остался у секретаря цехового партбюро), Кашин нарочито позвал с собой механика и стал рассказывать о бывшем начальнике слуцкой полиции, недавно разоблаченном органами безопасности.

— Столько лет под чужой фамилией скрывался. Умеют, сволочи. Где-то на Урале работал. Небось и рационализатором был.

— Да, да,— согласился Алексеев, и глаза у него забегали. Ему показалось, что, как честный человек, он обязательно должен возмутиться, и потому невольно добавил: — Как это можно жить убийцей?

— Можно, как видишь,— перевел на него строгий взгляд Кашин.— Да еще как! Помните, что было в доме связного? Заставил сначала угостить себя, а потом нажрался, напился и расстрелял хозяев. Жрал, пил и знал, что зараз убьет их.

— Попадаются же экземпляры,— покрутил головой Сосновский.

— А с мальчишкой? Убил потому, что сдрейфил, как бы тот после не отомстил,

Алексеев подумал, что сейчас покраснеет, и на лице у него выступили пятна.

— Действительно страшно,— с замороженной улыбкой подтвердил он и полез в карман за платком.

Кашин многозначительно взглянул на Михала, как бы приглашая того в свидетели, потом на главного инженера, чтобы обратить и его внимание.