Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 5)
Разморенная от жары, в пышном цветастом платье, Татьяна Тимофеевна стояла, широко расставив ноги, подбоченясь, и от этого выглядела еще полней.
— А вы всё поправляетесь, загорели! — махая рукой с крыльца, воскликнула Вера.— Завидно даже!
— Ну что я? — горячо запротестовала гостья, идя навстречу.— Вот вы, Верочка, правда, аж почернели…
Они обнялись и расцеловались.
Удивительная была у них дружба. Вряд ли Вера и Кашина благоволили друг к другу, но все-таки дружили и даже испытывали в этом потребность.
Оживленно разговаривая, они прошли к вкопанному в землю столику в тень молодых березок. Татьяна Тимофеевна, не снимая черной соломенной шляпки с букетиком цветов, плюхнулась в качалку, оправила подол и в изнеможении раскинула руки на подлокотниках. Вера заторопилась, принесла запотевший баллончик газированной воды, вазочку варенья и розетки.
— Попробуйте, вчера только крыжовник варила,— предложила она, даря улыбку. — Соня с Леночкой, поверите ли, объелись пенками. Такие сластены!
— Спасибо! Неужели из своего сада? — удивилась Татьяна Тимофеевна, и рот у нее приоткрылся так, что, казалось, реже и шире стали зубы.
— Конечно. Зачем покупать, если под руками собственный есть…
Сосновский, вернувшись из города, до сих пор не мог обрести спокойствие. В сердцах ему даже подумалось: жена угощает гостью не от доброты, а чтобы похвалиться, пробудить зависть. Кашина же, показывая свое восхищение, тоже остается себе на уме. «Словно на дипломатическом рауте»,— совсем рассердился Максим Степанович и, сославшись на срочную работу, пошел в свою комнату. Да и вправду нужно было просмотреть целую кипу литературы, присланной отделом технической пропаганды, чтобы завтра «спустить» ее службам.
Посасывая крыжовник, Кашина принялась судачить о новостях.
— Ну, а Юрик? — вдруг заволновавшись, воскликнула она.— Я и забыла вовсе, поступил?
Вера вспомнила о муже и немного потерялась. Понимая, что подруга начала разговор, чтобы кое-что выведать, а возможно, и досадить ей, не нашла ничего лучшего, как ответить вопросом:
— А ваш? Сева?
— Кашин говорил, что Юрика зачисляют кандидатом,— словно не услышала ее слов Татьяна Тимофеевна.— Это же счастье, Верочка! Поздравляю!
Как-то так повелось, что сообщить такое, что, по мнению твоей собеседницы, еще не получило огласки, было верхом превосходства. На это, чтобы лицом в грязь не ударить, обязательно требовалось ответить тоже чем-нибудь хлестким, сенсационным. Но Вера и во второй раз не нашла по-настоящему достойного ответа.
— Какое там счастье!
— Ну что вы, Верочка! — не согласилась Кашина, намекая, что знает и еще то-сё,— Максим Степанович, если захочет, сумеет постоять за себя.
— Макс и без того света божьего не видит. Из-за одного термообрубного отделения жизни нет.
Это уже был ответ! Во-первых, он говорил, что Вера в курсе заводского житья. А во-вторых, при всей своей внешней пристойности бросал тень на Кашина, как начальника цеха,
— А что там такое? — насторожилась Татьяна Тимофеевна.
«Ага! Невкусно?..» — с чувством торжества подумала Вера и равнодушно добавила:
— Одно спасение, что Димина там. А теперь еще новые заботы — какой-то барабан монтируют…
Она заметила: у Татьяны Тимофеевны забегали глаза, и предложила пройтись по лесу.
— Что еще нового? — спросила, великодушно передавая ей инициативу.
— Дочка Шарупича провалилась! Вот кого не люблю, так не люблю,— затараторила Татьяна Тимофеевна.— Корчат из себя праведников. А ведь эту самую Арину с детьми в сорок втором через линию фронта силком выпроводили. Да и за самим активистом хвосты тянутся. Товарищи в могиле, а он целехонек…
Ее отнюдь не смущало, что собственное житье-бытье было далеко не блестящим и в том же сорок втором году она торговала борщом да печеной картошкой на Комаровском рынке или у проволочной изгороди гетто.
— На завод, наверное, пошлют? — не показала Вера вида, что знает о намерении Михала Шарупича.
— Надо же марку держать. Так или этак, а лучше, если красной стороной к чужим глазам…
Под вечер с механиком цеха и начальником ОТК за женой приехал Кашин. Был он в резиновых сапогах, в выгоревшем кордовом костюме и соломенной шляпе. Высокий, атлетического сложения, выглядел молодо, молодцевато. К тому же в одежде его был своеобразный охотничий шик, под стать открытому загорелому лицу и мощной фигуре Кашина.
Просигналив, они вылезли из «Победы», остановились у калитки и закурили. Когда на крыльце показались Сосновские и Татьяна Тимофеевна, Кашин открыл багажник и вытащил оттуда порядочную щуку на лозовом кукане. Подняв ее, как трофей, широко улыбнулся и торжественно, точно на банкете, провозгласил:
— Вам, дорогой Максим Степанович! Выкуп за жену!
Были они все под хмельком. Начальник ОТК, смуглый худой армянин с кровянистыми глазами навыкате, выглядел вовсе осоловело. Он жадно затягивался табачным дымом и облизывал запекшиеся губы.
Сосновский не умел разговаривать с пьяными, опасался не попасть в тон.
— Заходите,— пригласил он, тушуясь и не желая, чтобы они вошли.— Вера, проси гостей!
— Некогда, спасибо,— весело отказался Кашин.— Только что от собственного угощения. Такая уха удалась, на славу! С перцем, с лавровым листиком. Алексеев даже рот обжег.— И с фамильярной иронией большим пальцем через плечо показал на механика, который, не желая обращать на себя внимание, стоял за «Победой», опершись на капот.— Правда, рыбак?
— Правда,— послушно подтвердил Алексеев и неожиданно захохотал.— Но вы, Никита Никитич, лучше про себя расскажите. Знаете, Максим Степанович, отобрал у меня баранку и газанул. Чуть машину не угробил. Начальник цеха, а лихач, ха-ха-ха!
Он хохотал аж заходился — громко, с желанием, чтобы это понравилось Кашину,— и все хлопал ладонью по капоту, хлопал и хохотал. Один глаз у Алексеева был чуть больше, слезился, и казалось, что механик смеется как-то по-сумасшедшему, подмигивая.
— Лихач! Настоящий лихач! — повторил он.
Не зная, что делать, Сосновский взял щуку и неуверенно предложил, глядя на Кашина:
— А вы все-таки зашли бы. Поговорим о деле.
— Снова про барабан? В силу рабочего класса не верите! Мы, Максим Степанович, рабочих кровей и, как пишут в газетах, сыграем свою роль. Будьте уверены!
— Обычно говорят: сыграли,— заметил Сосновский и передал щуку Вере.
— «Сыграли» — это значит, для проформы, а мы сыграем — это значит, по-настоящему. Я, Максим Степанович, орденские планки и те редко ношу. А вот значок автозаводца не снимаю. Это, по-моему, говорит о чем-то. Давай, Татя, собирайся, поехали. До встречи, товарищи!
Кашин открыто и крепко обнял жену, радостно встряхнул ее и повел к машине, что-то нашептывая на ухо. И было видно, что он действительно соскучился по ней.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Когда человек свыкается с окружающим, он перестает остро воспринимать его. Не так уже радуют удачи, не очень огорчают прорухи, ибо то и другое, пережитое не раз, становится будничным. Да и сами успехи и неудачи не особенно бросаются в глаза, и хлопочешь только об одном — не было бы хуже. И все-таки у Сосновского продолжали роиться в голове планы и всевозможные прожекты.
Правда, его планы и даже заветные идеи нередко оставались планами и идеями — мешала наденщина, часто летела к черту с трудом достигнутая ритмичность и начиналась штурмовщина. Все тогда делалось на ходу, в спешке. И на это уходили силы, находчивость, время. Ритмичность — как ртуть, которую надо держать на ладони, перед глазами,— иначе прольется. Такое утомляло, приглушало и радость и печаль. Угнетала и ответственность: о, если бы можно было только подавать идеи, рисковать, не рискуя всем!..
Подготовка к переходу на семичасовой рабочий день всколыхнула Сосновского и, прибавив хлопот, заставила искать, находить, комбинировать. А это он любил.
Раньше все так или иначе упиралось в программу. Выполнишь ее — почет и слава, нет — позор и шишки. По крайней мере, так казалось Сосновскому. Теперь же выискивать дополнительные резервы доводилось не только для плана.
Это казалось заманчивым, будоражило мысли. Помолодевший, решительный, Сосновский обошел цехи — от волочильно-заготовительного до главного конвейера — и удивился: как он до этого мирился с тем, что было? Фотографии рабочего дня и наблюдения за использованием оборудования в цехах показали неприглядную картину. Настоящим бедствием были простои, пожиравшие чуть ли не пятую часть рабочего времени. Из-за неполадок и нерадивости работу начинали с опозданием, а заканчивали обычно до гудка: нечего было делать. А поломки, аварии и недоброкачественный ремонт!..
Выяснилось, что в кузнечном и литейных цехах недостаточная мощность оборудования. Стало очевидно: нужно снова просмотреть звено за звеном и начинать с горячих цехов — вотчины главного металлурга, куда Сосновский — по специальности инженер-механик — вообще заглядывал в кои-то веки.
Потому ездил он теперь на завод с каким-то сложным чувством — досады, тревоги и ощущения своих сил. Бегло просматривал у себя в кабинете срочную почту и сразу шел в цехи, ожидая очередных неприятностей и шарад.
Сегодня Сосновский снова направился в литейный ковкого чугуна: необходимо было самому проверить, как идет монтаж более мощного оборудования.
Вагранка, у которой хлопотали монтажники, стояла холодная, чужая. И когда мимо нее от электроплавильной печи проплывал увенчанный сиянием разливочный ковш, это становилось еще приметнее. «Не наломать бы дров…» — подумал Сосновский, ловя себя на том, что не совсем дружелюбно смотрит на новую вагранку.