Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 32)

Все это было знакомо и привычно, но закат бросал на людей и улицу свой отблеск, и он тревожил Юрия. Поглядывая на окна Шарупичей и их подъезд, он с нетерпением ждал — вот сейчас увидит Лёдю, и придумывал, повторял слова, с которыми обратится к ней. Она ведь сегодня работала в первой смене, давно дома и непременно должна выйти.

Ушла колхозница, взвалив на спину сетку с хлебом и бидоны, исчезли девочки, игравшие в классы, а Юрий все сидел, наблюдая за противоположной стороной улицы и боясь пропустить Лёдю.

Когда закат померк и зажглись фонари, возле измотанного ожиданием Юрия, как из-под земли, появился Севка, Нетвердо держась на ногах, присел на скамейку рядом и свистнул непослушными губами, которые не хотели складываться трубочкой. На свист подошел незнакомый расхристанный парень и сел с другой стороны.

— Алё, не бойся,— поддел Севка и криво ухмыльнулся.— В такое время еще не бьют. Да и пачкать руки я о тебя не буду… Ну донес. Ну выступил. Дали строгача с предупреждением. А дальше что? Я же чихаю на все это, сосунок.

Юрий хотел было встать, но они усадили его.

— Нет, ты выслушай, — грозно предупредил парень и, дернув за козырек, натянул Юрию фуражку на глаза.

— Слушай, Кашин, — поправив фуражку, устало произнес Юрий,— лучше не трогай меня. Это же конец твой будет!.. — И вдруг осекся. То, что он увидел, заставило его забыть и Севку и парня: в одном из освещенных окон Шарупичевой квартиры появились Тимох и Лёдя. Махая кулаком, Тимох тянулся к девушке и что-то убежденно доказывал ей.

«Вот и все,— с отчаянием подумал Юрий.— Хоть бы уехать куда, чтобы глаза не видели. Пускай на целину, на край света, к черту!.. Подам заявление…»

Подумалось, что люди вообще, на поверку, коварные и жестокие. Они выгадывают, чтобы хорошо было лишь им самим. А если и не стремятся к этому сознательно, все равно у них получается так. Чего понадобилось Тимоху от Леди? Разве он не знает, что его товарищ любит ее? А сама Лёдя? Как это подло… Отец и тот бросил его, Юрия, разбил семью и живет с другой, молодой, не слишком заботясь о сыне, хоть, как говорит мать, шагу не ступит без высокого слова… Такие все, все!..

Когда он через минуту опять поднялся, Севка с парнем не тронули его. Только засмеялись, затопали ногами, будто гнались за ним. Но Юрий не оглянулся, а возможно, и не слышал этого.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Наладчики давно сменили модели на машинах, бригада осмотрела рабочее место и приготовилась работать, а Комлика не было. Вчера на общем собрании литейный цех взял обязательство выполнить сменную норму за семь часов, и это особенно заставляло беспокоиться.

— Неужто опоздает? — не обращаясь ни к кому, спросил Прокоп Свирин и плюнул.— Вчерась, говорили, не заходя домой, покатил за досками в свою деревню. Ненасытный какой-то! Мало ему выходных дней…

Он сказал «опоздает», но Лёдя и Трохим Дубовик поняли: Прокоп опасается большего. Отмена указа об ответственности эа прогулы ослабила дисциплину, но директор издал приказ: рабочий, совершивший прогул, закрывает себе доступ на завод — и это выполнялось неукоснительно. У Комлика был счастливый талант формовщика, делавший работу спорной, веселой. Он сердцем чувствовал машину, и все на диво ладилось у него. Все в бригаде были его учениками. И хотя Комлик частенько нещадно ругался, любил выпить за чужие деньги, был бесцеремонным в этом отношении, его уважали. Высоко ценят в рабочем коллективе талант и многое прощают за него.

Прогудел гудок. Над подвалом погас красный огонек — Эпрон-конвейер был готов принимать отливки.

— Всё — опоздал! — пожалел Прокоп и сорвал с головы похожую на берет кепку без козырька.— Попробуй выполни тут норму за семь часов. Вот что ненавижу, так ненавижу!..

Но в это время в пролете показались Комлик и Михал. Они шли торопясь, о чем-то крупно разговаривая. Лёдя заметила, что Комлик выпил или, в лучшем случае, с похмелья. Полное лицо его было помятым, воспаленным. Кожа словно стала тоньше, и сквозь нее проступали нездоровые красные пятна.

— Принимайте бригадира,— насмешливо сказал Михал.

— Какое вам дело до этого, тятя? — отворачиваясь, точно ее обидели, спросила Лёдя.

— Ничего, работать он может. А заводу не с ним прощатьея,— урезонил ее Михал.— Поставьте, где полегче. А потом поговорим…

— Спасибо, Михале,— пробормотал Комлик, встряхнувшись.— И надо же было: поехал за лесом, а попал на свадьбу, пусто бы ей! А тут еще у попутной машины баллон спустил.

— Ладно, ладно, начинайте вот…

Комлик стал на место Лёди, Прокоп заменил бригадира. Надев фартук, рукавицы, Лёдя ступила на помост прежде недоступной и желанной машины низа. Неуверенно взяла пневматическим подъемником опоку, подтянула ее и поставила на стол. Потом включила машину и почувствовала, что ее дрожание передалось руке и током потекло к сердцу.

— Смелей! — крикнул Прокоп.

Не взглянув на него, Лёдя дернула за рычаг. Из люка, поблескивая, сыпанула черная, зернистая земля. Лёдя с нетерпением выждала, пока она с верхом наполнила опоку, и закрыла люк. Подражая Прокопу, только более суетливо, разровняла землю, положила сверху щиток и охватила опоку зажимами.

Вот и та операция, которую она еще не делала на своей машине,— переворот стола. Зная, что ничего не случится, и все-таки боясь, что земля высыплется, Лёдя перевернула стол, включила пресс и с облегчением оттолкнула ногой опоку с готовой нижней половиной формы. Железный ящик послушно покатился по роликам к Прокопу и сборщику, а Лёдя вдруг почувствовала, сколько сил ей это стоило. Захотелось хоть малость постоять. Но она только перевела дыхание и нагнулаеь за новой опокой.

Вторая форма далась легче.

Постепенно входя в ритм, Лёдя приободрилась. Появилась возможность работать и думать. Ритм как бы подчиняя себе девушку и нес, нес ее. Появилось чувство машины, так необходимое формовщику, а вместе с ним и уверенность. Руки стали делать, что требовалось, сами собой.

Разлад в работу вносил разве Комлик, часто выбивавшийся из ритма. Но радость, что ощущала Лёдя, порождала желание любить всех, и Лёдя старалась не обращать внимания на эту помеху.

Неожиданно подошел Кашин с мастером. Поднял руку, приказал, чтобы работу приостановили.

— Комлик! — как на перекличке, позвал он.

Растерянный бригадир виновато выступил из-за машины и, комкая грязные рукавицы, остановился за метр от начальника цеха. Он старался не дышать, и лицо у него стало наливаться краской.

— Ты пьян! — громко, чтобы слышали все, выкрикнул Кашин.

— Откуда вы взяли? Неправда. Спросите хоть у нее,— некстати сослался Комлик на Лёдю, стоящую ближе всех.

Смутившись, Лёдя огляделась, ища поддержки и совета. Увидела: Прокоп Свирин взволнованно подавал какие-то знаки ей и монтеру, а тот, отказываясь, беспомощно разводил руками.

Но выручил Лёдю сам Кашин. Рассекая ладонью воздух, он загнул ругательство.

— У враля всегда есть свидетели! Может, прикажешь позвать и отца ее? Что я, сам не вижу?! А если несчастье случится, кто будет отвечать? Они? Снюхались уже!

— Эх, мать честная, напрасно вы, Никита Никитич! Зачем, не разобравшись, обижаете? — не терял еще надежды задобрить его Комлик.

— Что, зараз подпольем начнешь прикрываться?.. Не пройдет, и поблажек не будет. Всё! Топай в отдел кадров.

— Неужто партия так учит относиться к людям?

— Я знаю, как она учит. Топай!..

Сызнова подошел Михал, отозвал Кашина в сторону и стал что-то объяснять. Но начальник цеха, не дослушав, отвернулся от него.

— Можете не надеяться! Всё! Тут заступники не помогут. Наоборот даже. Принимай, Свирин, бригаду!..

С малого конвейера перешла Кира Варакса, бросилась к подруге, обвила шею руками. Но, узнав, что случилось, растерялась и, притихшая, стала на указанное место.

С чувством, что у нее что-то отняли, Лёдя опять включила машину. Однако работа в бригаде пошла на перекос. Кира отставала. Прокоп покрикивал на нее. Машину приходилось останавливать, и давешнее приподнятое настроение у Лёди пропало, хотя и было отрадно, что она работает с подружкой.

Формовали ступицы автомобильных колес. Перед этим Лёдя нет-нет да и представляла себе новенькую семитонку с серебристой эмблемой — крутолобым зубром на капоте. Семитонка мчалась по холмистому Могилевскому шоссе, обсаженному молодыми березками. Из-под рубчатых шин вылетали камешки. Однако Лёдя видела блестящую, покрашенную черной краской ступицу — свою. И казалось, вся сила, прочность машины — в ней.

Лёдя пробовала вызвать в воображении всё это и сейчас, но никак не удавалось. Наоборот, шоссе напоминало встречи с Юрием, и мысли шли совсем в ином направлении. Ревнует он или ищет причину порвать? Во всяком случае, ломается, привередничает. А любовь без уважения — не любовь. Кому она нужна такая? И сердце у Леди немело от страха. Однажды мать рассказала ей, как в детстве во время жнива серпом порезала палец. Порезала и так испугалась, что не пошла кровь. Пожалуй, кровь не потекла бы теперь и у Лёди.

И все-таки, надумав это раньше, когда над подвалом загорелся красный огонек и формовочный участок прекратил работу, она втайне от Киры побежала в термообрубное отделение — посмотреть, как обрабатываются ее детали.

Возле эпрон-конвейера возвышалась груда отливок. Двое глухонемых, работавших в пропотевших майках и замасленных штанах, знаками что-то понуро объясняли Кашину, пальцами указывая на наждачные станки. Кашин же размахивал руками и, словно глухонемые могли услышать его, безбожно ругался.