Владимир Карпов – Весенние ливни (страница 31)

— Опять? — рассердилась Женя Жук. — Давайте ближе!

Но ее не послушались.

Юрий видел: одни возбуждены, другие безразличны, третьи ждут начала со скучной досадой. Сердце у него забилось сильнее, и трудно стало держать в порядке приготовленные мысли. Даже выветрились хлесткие словечки, которыми собирался козырять.

Когда Тимох дал ему слово, Юрий почувствовал: сохнет язык. Нет, сейчас он не боялся мести Севки и его приятелей. Его не пугало и то, что жизнь после этого обязательно усложнится. Он выполнял поручение. И, захваченный борьбой, бросался в нее, не задумываясь, уже безусловно веря в правду того, что говорил секретарь. Но рядом, как представитель факультетского бюро, сидел Евген Шарупич. Поссорившись с Лёдей, Юрий видел и в нем своего обидчика. Значит, перед Юрием стояла не одна задача…

Домой на трамвае довелось ехать вместе с Евгеном. Сначала в вагоне было тесно, но мало-помалу, и особенно у тракторного завода, многие вышли.

Проехали мимо отгороженного от тротуара штакетом молодого соснового бора, в котором были разбиты аллеи. В вагоне стало светлей, дохнуло запахом смолы-живицы.

Евген пересел к Юрию и, глядя в окно, сказал:

— Сообщение ты сделал неплохое. Но почему обижаешь мою сестру?

— Я? — взъерошился Юрий, полный еще впечатлений от собрания и влюбленный в себя от успеха.

— А кто же? Она проплакала вчера весь вечер.

— Что-то не больно верится.

— Как видишь… Впрочем, не мое дело вмешиваться в ваши отношения. Но я старший. Видишь ли, ей зараз, как никогда, поддержка нужна. Тебя вот переведут из кандидатов — и на четыре года все вперед ясно. А ей? Она и сейчас еще ничего для себя не решила… Вот ты говорил про готовенькое. Но это одна сторона. У нас каждый уверен, что все равно своего добьется. И правильно! Безработных рук нет, возможности есть. Глаза и разбегаются. Но ведь идти к заветной цели, когда она выбрана, можно и мыкаясь. А кому это надо? Жизнь у человека одна. Ту часть, которую потратишь на обходные пути, не вернешь. Так разве простительно кого-нибудь бросать на перепутье?

Сказанное Евгеном поразило Юрия, тем более, что оно напоминало разговор в комитете. Содрогаясь спиной, но одновременно чувствуя, как поднимается, мутит душу ревность, он все же согласился:

— Верно, конечно… — хоть самому хотелось раскричаться и обвинять, обвинять: друзей, мол, не бросают на перепутье — это правильно, но не лучше, когда и изменяют им!..

6

До экзаменационной сессии оставался чуть ли не месяц, а институт уже начал ею жить. О сессии напоминали многотиражка, сатирическая газета-плакат «Оса», «молнии», карикатуры. Критиковали «хвостатых» студентов, давали советы, как лучше организовать свое время. Комсомольские группы слушали отчеты комсомольцев, кафедры проверяли выполнение учебных планов, готовились к очередной страде. Даже вахтерши в общежитиях сделались сговорчивее и не так безжалостно выпроваживали посторонних после одиннадцати часов.

В комнате Тимоха электричество горело до зари. Чертили, читали, подчеркивали головоломные абзацы в учебниках, хотя это и было запрещено, спорили, выписывали на шпаргалки формулы. А их была тьма!

О, студенческие, предэкзаменационные ночи! Маета, треволнения, спешка! Они длинные, тягучие, как осенний рассвет, и все-таки, как ни ухитряйся, времени никогда не хватает. Недаром они породили беззаботную и горькую шутку про самую популярную среди студентов сказку-быль — «Тысяча страниц и одна ночь». Тьма формул и страниц! Гудит, болит голова, слипаются, будто высохшие, ресницы. Чтобы не заснуть, бросаешь взгляд на товарища, видишь серое от усталости лицо, запавшие глаза и страдальческую складку возле рта. На минуту делается жаль его, себя, но ты неожиданно улыбаешься, ибо, несмотря ни на что, тебе хорошо. Даже гул в голове особенный, приятный: ты вбираешь в себя неведомое, и оно бродит, переполняет тебя.

Если бы только можно было упасть на подушку и поспать хоть часок, было бы совсем расчудесно. Но это невозможно — видишь сколько страниц, а за окном стоит не густая синева, а подкрадывается блеклый рассвет. К тому же профессор, читавший теорию машин и механизмов, или (как говорят сокращенно) ТММ — тут моя могила! — заболел. Зачет будет принимать другой, и, как всегда в таких случаях, с придирками. А стипендия? Нужно обязательно получить «пять» или, на худой конец, «четыре»… О, предэкзаменационные ночи!

Юрий готовился к сессии дома. У него опять была задолженность, и он, пока ликвидировал ее, отстал от ребят. Да и заниматься с Тимохом, видя его стоическую выдержку, было тяжело. Вспоминалась Лёдя, ничто не шло в голову. Даже то, что Тимох помогал Жаркевичу, раздражало Юрия: он и в этом подозревал ход конем.

Сколько бы ни было человеку лет, попав в студенческую среду, он неизбежно молодеет. Жаркевичу перевалило за тридцать, но бывший формовщик почти ничем не отличался от остальных студентов. Он, как другие, любил шутить, смеяться по всякому поводу, по-ребячьи своеволить. Но учеба давалась ему все еще нелегко, и то, что другие схватывали на лету, Жаркевич переваривал с усилием. Думал он — будто медленно ворочал жерновами. Без конца останавливал ребят, переспрашивал. Тимох терпеливо повторял, объяснял ему, приводил примеры. А Юрию казалось, что он и этим хочет принизить его, показать свои знания, подчеркнуть свое превосходство. Раздражало, что Тимох верховодит, что его слушают и слушаются.

Чувство соперничества заставляло Юрия браться за предмет со злым упрямством и просиживать напролет ночи. Когда же силы иссякали, он валился с книгой в постель и часто засыпал, не раздевшись, не выключив электричество.

Это трогало и радовало Веру. Потихоньку, на цыпочках, пойдя в комнату, она смотрела на изнуренного, растрепанного сына, со страдальческой гримасой спавшего в неловкой позе, осторожно брала из его рук учебник и гасила свет.

— Ты хоть бы раздевался, Юрок, — упрекала она назавтра.

Он пропускал слова матери мимо ушей и, вроде ему нравилось так маяться, спать не по-человечески, снова забывался только на заре — одетый, в ботинках, с часами на руке. Он будто мстил этим кому-то и находил удовольствие в самоистязаниях. Раньше Юрий не прочь был поесть, полакомиться вкусненьким, теперь же завтракал нехотя и, к удивлению матери, отказывался от денег, которые она предлагала, чтобы купил себе бутерброд или пирожное в институтском буфете.

Стараясь найти причину, Вера заводила разговор то об одном, то о другом, но напрасно — сын отмалчивался. После того как она так некстати накричала на Лёдю, они не разговаривали о ней. Чувствуя, что в самоистязании сына замешана именно девушка, Вера однажды все же заикнулась об этом. Юрий, читавший конспект лежа, подскочил как ужаленный, хлопнул по коленям тетрадкой:

— На черта она мне сдалась!

Вера по-своему поняла его.

— Конечно, Юрок, разве Шарупич тебе пара? Теперь девчат вон сколько. Рая Димина и то уж лучше.

Но Юрия передернуло. Метнув яростный взгляд, он неожиданно завопил:

— Бери себе свою Раю! Эту куклу несчастную и размочаленную!

— Ну и Лёдя не для тебя. Послушай, что Татьяна Тимофеевна говорит. Шляется с кем попало…

Сама Вера прожила бурную жизнь. Но давнее призабылось, его будто не было вовсе, и она считала себя безгрешной. А, как известно, такие женщины — очень воинственные борцы за чистоту человеческих отношений. Меряя все на свой аршин, Вера искренне негодовала по всякому мало-мальскому поводу. Была здесь и ревность матери, от которой девушка отнимает часть сыновней любви.

— С Тимкой и то уж связалась. Ищет… По улице идет, будто дарит себя каждому. Постыдилась бы хоть! Сердце ведь не гостиница.

— Ты всегда преувеличиваешь, мам!

Не обидевшись, Вера решительно обняла сына за голову, притянула к себе и поцеловала в темя. Он не вырвался, не стал, как обычно, грубить, а затих, прикусив губу.

Старательно подбирая слова, она продолжала:

— У тебя своя дорога, Юрок. С твоими способностями таким инженером будешь, что любо-дорого. Максим Степанович тоже свое передаст. Он ведь талантливый, от природы инженер. А ты, будь уверен, не таких, как Лёдька, встретишь…

Это растравило рану еще сильнее. Но боль, что терзала его, как ни странно, пробуждала и непреодолимое желание увидеть Лёдю, убедиться в чем-то самому, потребовать объяснений и… если будет возможно, простить всё.

Выбрав под вечер минуту, он пошел на бульвар, облюбовал лавочку напротив Лёдиного дома и сел.

Выло ветрено, холодно, запад угасал в стылых оранжевых красках. Оттуда, куда скрылось красное, без лучей, солнце, поднимались рваные перистые облака. Прозрачные, взлохмаченные ветром края их загибались, как гребни волн, но сами облака будто застыли — страшноватые, с медным отливом. Улица бежала как раз туда, где кануло солнце. По ней, обдавая бензинным перегаром, катились грузовики, «Победы», краны с похожими на клюв стрелами, автобусы, и создавалось такое впечатление, что они торопятся за небосклон, где догорал день. На заводской территории прогудел паровоз.

Поток машин остановился, и вскоре, пересекая улицу, прогрохотал поезд.

Неподалеку на бульваре девочки играли в классы. Совсем как в деревне, прошла ватага парней с кудрявым гармонистом. Прокатил никелированную колясочку с ребенком молодой мужчина. Он чуть было не наехал на нарисованные мелом классы, но девочки дружно запротестовали, и мужчина послушно объехал их. Напротив на лавочке сидела старушка колхозница со связанными полотенцем бидонами и набитой буханками хлеба сеткой. Она что-то жевала и время от времени поправляла платок.