Владимир Капаев – Без права на ошибку (страница 1)
Владимир Капаев
Без права на ошибку
Розы для Ольги
На пустой остановке, на краю города, трое. Ночь, ветер, фонарь мигает. Двое – как из-под земли выросли: один – толстый, быком стоит, Бульдогом кличут. Другой – долговязый, со шрамом во всю щеку – Меченый. А между ними – Артем. Умное у него лицо, руки чистые, архитектор. А тут – влип.
– Давай, Пифагор, раздевайся, – Бульдог хрипит, будто глотку наждаком протер. – Правила знаешь. Денег нет – конверт вскрывай.
Проиграл Артем крупно. Не деньгами – жизнью, можно сказать. В этом их нем клубе «Фортуна» так: либо плати в общак, либо задание выполняй. А задания – дурацкие, до потери пульса.
Артем, стиснув зубы, стаскивает пиджак, рубашку. Ветер холодный, по коже мурашки. Стыд – жгучий, белый.
– Не копайся! – Меченый щербато ухмыляется. – Время-то идет.
Конверт вскрыл. Прочел. Сердце в пятки ушло. «Оказаться в указанном месте в полной наготе. Найти женщину, посадить на плечи и доставить до дома. 10 минут».
– Задание-то какое… душевное! – Бульдог фыркнул. – Ну, давай, Пифагор работай!
Стоит Артем голый на ветру. И думает: «До чего же докатился. Идиот». В голове – туман. Год назад это казалось игрой, острым чувством. Теперь – капкан.
Минуты ползут. Улица мертвая. И вдруг – автобус. Хрипит, останавливается. Вышла одна – женщина, усталая, сумку через плечо перекинула. К пятиэтажке идет.
Артем, забыв про всё, рванул. Подбежал, схватил за плечо. Она обернулась – и глаза её, добрые, усталые, вдруг остекленели от ужаса.
– Молчи! – прошипел Артем, и сам испугался своего голоса. – Садись на плечи! Быстро! Крикнешь – убью!
Она, плача, закинула ногу. Он взвалил её – легкая, будто пуховая. И побежал к подъезду, что она сквозь рыдания выкрикнула. Бежал, спотыкаясь, ноги о камень бились, в душе – помойка. Ненавидел себя лютой ненавистью.
В подъезд ворвался, к двери приперся. Она с плеч слезла, к стене прижалась, трясется.
Сзади на лестнице хлопают. Бульдог с Меченым. Они ушли, а смех ещё долго звенел у меня в ушах.
– Молодчага! – кричали они на прощание. – Жди перевод!
…А через три дня стоял Артем у той же двери. Не с пустыми руками – торт в коробке дорогой да букет роз, алых, как стыд. Сердце колотилось: щелчок сейчас получит или милицию увидит.
Дверь открылась. Она – Ольгой её звать – увидела его и шаг назад сделала. Но не закричала. Глаза – усталые, но уже не испуганные. Спросила тихо:
– Вы?..
– Я, – Артем прошептал, протягивая цветы. – Артем. Пришел… извиниться. Объяснить, если дадите.
Она посмотрела на него, на розы, вздохнула.
– Объяснять, знать, долго, – сказала наконец. – Заходите. Чай пить будете?
Он вошел. И выложил всё. Про клуб, про дурость свою, про адреналин, что суррогатом жизни был. Не оправдывался – каялся.
Она слушала. Врач-терапевт, Ольга. Усталая, добрая. Чай пили долго. Потом говорили еще.
А вышло так, что с той дикой ночи и началось у них всё настоящее. Поженились потом. Артем с «Фортуной» завязал навсегда.
Понял он вот что: самый большой риск – не в дурацких пари. А в том, чтобы найти в себе силы извиниться. И самый большой куш – не в деньгах. Он у него теперь дома живет, чай по утрам варит. Ольгой звать.
Зарубка
Этот вечер она запомнила навсегда. Как зарубку на дереве – глубоко, до белого ствола. Светке, деревенской девчонке, парикмахерше из сельской «бытовухи», было девятнадцать. И – с первого взгляда, что называется. Участковый, капитан милиции, из другого города переведенный. Смешливый, глаза быстрые. И – влез, червем. Не выковырнешь.
Все было как у людей. Любил бурно, цветы, конфеты в коробках. Она парила, не ходила. Слова говорил – не из тех, что в селе слышаны. Гуляли ночами, магнитофон «Весна» таскали, под Высоцкого притопывали.
Подруги шептали, ехидничали: «Мент он, Светка. Лицемер. Кобель». Она не слушала. Химическая завивка пышной волной, счастье пьяное, голова кружится. А потом она сказала. Тихо, вполголоса, будто признаваясь в краже: «Серёж, я… Ребенок. Распишемся?»
Лицо у него, всегда светлое, подвижное, вдруг осело. Замело пеплом. Стало чужим, казенным.
–Делай аборт. Слова упали, как камешки в пустой колодец. Глухо.
–Карьеру мне завалить хочешь? С ума сошла!
Она сидела, руки на коленях, и смотрела куда-то мимо него. Поняла одно – виновата. Всеми клетками, всей своей деревенской простотой – виновата.
Его офицерские сапоги растоптали ее радость в грязь. Уговорил, конечно-но. Ласками, будущим: «Вот майором стану – всё устроим». После аборта она лежала пластом. Он приходил, виновато мялся у двери, гостинцы оставлял – откуп.
Вроде бы наладилось. Да не то. Встречи стали редкие, будничные. Словно два пассажира в переполненном автобусе – рядом, да не вместе. Потом он и вовсе сказал, глядя поверх ее головы: «Надоела. Устал. Разные мы».
Три года – плевком перечеркнул. Она закрылась от людей. А подруги, те самые, шипели теперь с торжеством: «А мы говорили! Не пара. Сама парикмахерша, а на офицера…»
Время, говорят, лечит. Врет время. Оно не лечит, оно притупляет. А шрам – остается.
В двадцать восемь снова встретила. Парень с завода, сварщик. Не говорил красивых слов. Женились. Пять лет – душа в душу. Соседи дивились. А у нее внутри – пустошь, холод. Корила себя за тот вечер, за слабость, за то, что поддалась, как тряпичная кукла.
Расплата пришла потом, от врачей: «Не сможете. Из-за того первого». Муж хотел ребенка. Крепко хотел. А она – не могла. Пустота.
–Ты хорошая, – сказал он при расставании. – Но я так не могу. Давай разойдемся. Разошлись тихо, без скандалов. Он – к матери, она – в свою комнату в общежитии. Решила – больше никого. Лучше бы тогда одна с ребенком осталась, чем вот эта пустота.
Но жизнь, упрямая, толкала вперед. Весной познакомилась с Игорем. Главный инженер, старше на десять лет, вдовец. Жена от рака умерла.
Однажды, гуляя, сказал просто, без красивостей: —Света, давай вместе жить.
Она выложила всё. Про капитана, про аборт, про приговор врачей.
–Если не можешь родить – не беда, – искренне сказал Игорь. – У меня двое взрослых. Свою жизнь имеют. Не помеха. Переехала к нему.
Дети его – Алексей и Татьяна – приняли по-разному.
Сын, программист, сдержанно-вежливый. Дочь, замужняя, с холодком.
–Ничего, – успокаивал Игорь. – У них своя жизнь. Так и пошло.
Алексей уехал в Германию, фирма перебралась. Татьяна навещала редко, с кислым лицом. Светлана, не смущаясь, собирала ей сумки с гостинцами – пироги, соленья. Татьяна брала молча.
Построили дачу. Игорь рыбачил с пивом, она – от зари до зари в огороде, у плиты, со стиркой. Когда он инсульт схватил, выходила, как ребенка. Лекарства в карман клала, завтрак следила.
Десять лет. Ни одной ссоры. Она и поверить не могла в это тихое, прочное счастье. Расцвела.
Пятидесятилетие Игоря справляли в ресторане. Шумно, с размахом. Подруга шепнула за столом: —Свет, Игорь-то золотой. А ты себе «подушку» делаешь? На черный день?
–Мне от него ничего не надо, – искренне ответила Светлана. – Лишь бы рядом был. Утром у Игоря подскочило давление. Скорая не успела. Инфаркт. Словно землю из-под ног выдернули.
А потом пришла Татьяна. Сразу после похорон, глаза сухие, злые. Светлана, по привычке, хотела обнять, разделить горе. Татьяна резко отшатнулась. —Вы отца в гроб загнали. Слова, как брызги кислоты.
–Неправда… Я все для него… – голос Светланы предательски дрогнул.
–Когда отца нет, вы здесь никто, – голос Татьяны стал металлическим, казенным.
– Приживалка мне не нужна. Квартира и дача на меня переписаны. Вы с отцом не расписаны были. Прописка у вас в вашем общежитии. Туда и идите. Даю три дня.
–Не надо три, – тихо, уже без всякой дрожи, сказала Светлана. – С меня часа хватит.
Комната в общежитии встретила ее пыльным полумраком. За окном – хмурый городской рассвет. На столе – дохлые тараканы ножками кверху. Обои отсырели и отклеились, свисая клочьями. Запустение.
Она открыла форточку. Пахнуло сыростью и пылью с улицы. «А могла бы настоять…– пронеслась мысль, четкая и холодная. – Он любил.
Расписался бы. Просто я не думала. О подушке. Я просто отдавала. Всю себя. Любовь, заботу, тепло. Его это устраивало».
Она смотрела в окно. Начинался дождь. Крупные, тяжелые капли ударяли в стекло, смазывая грязь длинными, кривыми слезами. «Любил ли он? А если любил… то, как назвать такую любовь? Удобной? Потребительской?
Слепой?»
Капли стекали по стеклу, смешиваясь с пылью. Отличить их от слез было невозможно. Да она и не пыталась. Просто стояла и смотрела, как дождь моет чужое, равнодушное окно, за которым кончилась ее жизнь.