Владимир Кантор – На краю небытия. Философические повести и эссе (страница 31)
Сменилась эпоха, сменились идеи, но культурные механизмы, но структуры сознания, но тип взаимоотношений – все те же. Хотя нет, теперь техника другая. И он вспомнил идею Диаманта, как «мочить» конкурентов: «Есть такая система в компьютерной практике, называется
Мирон воспаленно думал: «Дима, разумеется, не Сталин, но оттеснил-то он меня, но интригует против меня вполне в духе того. Я так ему это и скажу. А за примерами дело не станет. Вот, кстати, больное. Он требует от меня все новых и новых авторов, переводчиков. Когда я говорю, что я уже привел больше десятка, он махает рукой и небрежно цедит: “Ах, это… Это уже в прошлом. Ты давай работай, новых ищи”. А ведь все те люди, которые с моей подачи работают теперь на наше издание, – это костяк, авторский актив, без которого он бы с места не сдвинулся. Но он их прибрал к рукам, посоветовав обращаться со всеми вопросами прямо к нему, минуя меня. И я вроде бы ни при чем, это теперь
Теперь Мирон чувствовал себя, как говорил об униженных и оскорбленных Достоевский, «ненужной ветошкой». Заглянул к нему в кабинет с рукописью. Кабинет узковатый, но все же не маленький. Затемненный, всегда опущены шторы, на которых было изображено пустынное скалистое плато, поэтому кабинет выглядел словно пещера, сложенная из тяжелых каменных валунов. При электрическом свете он позволял себе снимать свои темные очки, но, выходя в общую солнечную комнату или на улицу, он их тут же надевал. Справа шкаф с закрытыми полками, там уже и книги их издания стояли. Далее глуховский стол, заваленный бумагами, только середина свободна, где он редактирует очередную. Около стола два стула: один для Димы, другой для посетителя. Сзади глуховского стула у другой стены – журнальный столик с двумя креслами визави, за ним обычно он пьет кофе с двумя-тремя фаворитами, и еще справа от двери маленькая тумбочка, на которой кофейник и кипятильник. Сейчас за маленьким столиком сидела Эдита с блокнотом и ручкой, помощница начальника. Сердце дернулось. В стае вожак утверждает свое первенство, отбирая самку у потенциального соперника. У людей, наверно, так же. Видимо, знал Глухов о том, что Эдита была раньше любовницей Шайнбарова, и теперь ждал его реакции. Мирон, однако, даже не глядел на нее…
На стене над журнальным столиком – фотография Николая II с семьей. А ведь за пару лет до перестройки он вступал в партию и нервничал так – сил не было смотреть. Особенно перед обязательным тогда визитом на комиссию старых большевиков. Он не мог сдержаться и все бормотал: «Я-то настоящий коммунист, настоящий ленинец, и по убеждениям и по знаниям, а какие-то малограмотные должны проверять мою коммунистическую чистоту». Нервничал, как девушка, в чьей невинности и чистоте вдруг кто-то усомнился. Для карьеры, для продвижения Диме членство в партии было необходимо. Он говорил Мирону: «Ты никогда не был в партии, поэтому не понимаешь, что она, при умелом подходе, дает возможность делать прогрессивные дела».
Высокий, очень высокий, но квадратный лоб Глухова напоминал продолговатые черепа инопланетян из западных телесериалов, а может, все же какого-нибудь вождя, вожака стаи троллей. Глазки маленькие, ушки оттопыренные. Но тролли – выдумка, картонные игрушки, либо виртуальные забавы хулиганов. И как Эдита могла с ним трахаться? Господи, та самая, в которую он был так влюблен и которой, хотя она его оставила, желал нормальной жизни. Когда она стала отдаляться, отказывалась от встреч, он написал ей как-то смс: «Не хочешь встречаться? Обижена?» Она моментально ответила, отрезав: «Обижаются дети в песочнице. Я занята». Это, конечно, было в ее духе. Хотя иногда казалось, уже спустя несколько лет, что это все он сам себе нарисовал, а на самом деле не было ничего.
О том, что она стала любовницей Димы, Мирон узнал всего лишь с месяц назад, хотя в отделе все, разумеется, знали, но опальному ведь о начальстве не сплетничают. Дима всегда был до своего возвышения образцовым семьянином, заботился о жене и детях, жил, как говорится, «в семью». И Шайнбарова время от времени заушал за его уход от первой жены и вторую женитьбу, всячески тормозя его квартирные дела. И вдруг как-то Мирон увидел его на Арбате, идущего с Эдитой, пальцы рук у них были сцеплены, как у влюбленных. «А, ты занят, я зайду попозже», – сказал Мирон. «Заходи, заходи, – ответил зеленоватый тролль, не отрывая глаз от бумаг, не поворачивая в его сторону головы, – заходи, раз пришел. Знаю, что все равно не отстанешь. Посмотри! Красивая женщина? Нравится? У тебя таких, небось, никогда не было». Эдита опустила глаза, будто от смущения. Мирон не отвечал. Не надо было заходить, но в руках интересный перевод, а он автору обещал помочь. «Ну что там у тебя?» – буркнул Дима, глядя на страницу, будто бы читая. Хотя ясно, что не читает, и мог бы говорить, оторвав глаза от рукописи. «Давай показывай, – не поднимая глаз, повторил Глухов. – Ты ж, как банный лист, не отцепишься». Лучше бы уйти, но он уже стоял у стола и протягивал рукопись. Глухов все так же головы не поднимал. «Хороший перевод? Ты так считаешь?» – в голосе еле заметная нотка иронии. «Да, по-моему, неплохой», – ответил Мирон, чуть помедлив. «Ты говори увереннее. Ты уверен в этом?» – иронии в глуховском голосе стало чуть больше. «Да, уверен, конечно. Иначе бы не принес». «Тогда давай, я потом посмотрю», – не поворачиваясь, он протянул руку, а Мирон, проклиная себя, тем не менее вложил ему в руку рукопись. Ведь обещал молодому переводчику содействие. Глухов сжал пальцами рукопись и, не взглянув даже, бросил, не положил, а бросил ее на стол. «Потом посмотрю. А теперь иди, Мирон, не мешай. Видишь, я занят. Не отвлекай меня».
От этого воспоминания захотелось немедленно вскочить, куда-то побежать, что-то начать делать, чтобы посторонними движениями прогнать ощущение своей вчерашней униженности, забыть его. Но остался лежать. От себя никуда не убежишь. Подушка стала непереносимо горячей, томила голову. Перевернув ее, почувствовал мгновенное облегчение от прохлады другой стороны, но лишь мгновенное. Эта сторона подушки тоже моментально нагрелась. Ах, Дима, Диамант! Так вчера насмешливо смотрел на Мирона, издевался, понимал, что он его загнал, как таракана, в щель. А ведь не мог не испугаться, когда Мирон зло сказал, что почти любой начальник заслуживает сатирической сказки: «Про троллей еще не все написано!» Глухов только ухмыльнулся: «Это я, что ли, тролль? Ну, тогда ты слишком смел». В написание сказки он не поверил, но отношение Мирона почувствовал. Мысли его унюхал. Запах мысли не мог не раздражать. Хорошо, что содержание мыслей ему неясно пока. Но понимал, что Мирон немало о нем знает. В таких случаях начальники в России всегда действовали превентивно.
Ведь правды о себе, кто они такие на самом деле, наши властители больше всего боятся. Тут Мирон невольно оторвался от подушки, сминая одеяло, встал на колени и уставился в темный угол между шкафом и стеной. Ему было страшно за Арину и Сашку. Только бы их ничего не коснулось, прошептал, безумея от предчувствий: «Господи, если бы я хоть верил, что Ты есть и что Зло наказуемо!..»
Какие сны приснятся в смертном сне, или Жизнь в смерти
(«Бобок», рассказ Достоевского)
Эссе
Я хочу остановиться на небольшом рассказе Достоевского, рассказе под почти сюрреалистическим названием «Бобок», опубликованном как часть его «Дневника писателя» в журнале «Гражданин». Рассказ в концентрированном виде дает нам представление о том, как писатель понимал смерть и жизнь в России, причем не бытово, а вполне религиозно-философски. Но его анализ должен быть поставлен в отчетливый литературно-философский контекст.
Смерть – это закон всей истории и всегдашний страх человека. Как правило, религия успокаивала людей, обещая потустороннее существование. Тени, с которыми столкнулся в Аиде Одиссей, понимали, что здесь они навсегда, что истинная жизнь где-то далеко, они из нее выбыли. Правда, после возникла классическая античная философия, по-своему прочитавшая тему смерти. Платон в «Федоне» сказал, что настоящий философ стремится к смерти, ибо она освобождает разум от телесной тяжести: «Истинные философы много думают о смерти, и никто на свете не боится ее меньше, чем эти люди. Суди сам. Если они непрестанно враждуют со своим телом и хотят обособить от него душу, а когда это происходит, трусят и досадуют, – ведь это же чистейшая бессмыслица!»[1]