Владимир Кантор – Изображая, понимать, или Sententia sensa: философия в литературном тексте (страница 124)
Эта позиция, как несложно понять, нисколько не отменяет для Борхеса ценности, уникальности
Понимание неповторимости человека и высшего в нем – творений его духа, – является для Борхеса той точкой отсчета, которая позволяет ему подойти и оценить героев аргентинской истории, кровавые сражения, стихию дикости в войнах диктаторов-каудильо, по очереди грабивших страну и уничтожавших людей, увидеть легендарных гаучо в их реальном, не романтизированном облике, понять законы маргинального, окраинного, блатного мира Буэнос-Айреса. Об этом кошмаре писал и Сармьенто, не просто как аргентинской специфике, но тесно связанной со злом, присущим человеческой природе в эпоху «социальной войны», когда «конский топот заставляет содрогаться землю, и пушки разевают черные пасти у городских застав»[766]. Эти персонажи, живущие сиюминутными интересами, у которых дело было прямым и немедленным продолжением слова, очень интересовали Борхеса. Он показывает, что сила обычаев, сила вещей, сила традиции, рожденной в этих кругах, живет не одно поколение. Хотя о жизни в вечности сам человек не думает. Писатель рассказывает историю, как два поссорившихся человека хватают старое оружие двух враждовавших когда-то гаучо. Это оружие неожиданно начинает управлять ими, и один из героев убивает другого. Борхес доводит метафору о силе вещей до гротеска: «…в ту ночь сражались не люди, а клинки… В стальных лезвиях спала и зрела человеческая злоба». И писатель резюмирует: «Вещи переживают людей. И кто знает, завершилась ли их история, кто знает, не приведется ли им встретиться снова». Актуальность этого образа, этой мысли, думается, не требует доказательства. Повторим, однако, что Борхес оценивает людей действия, доступный его наблюдению маргинальный мир как бы извне. Рассказывая о блатном квартале Буэнос-Айреса (Палермо), он пишет: «Много лет я не уставал повторять, что вырос в районе Буэнос-Айреса под названием Палермо. Признаюсь, это было попросту литературным хвастовством; на самом деле я вырос за железными копьями длинной решетки, в доме с садом и книгами моего отца и предков».
Примерно это я и рассказал аргентинским коллегам, слушавшим меня с недоверием и тоской. Они были уверены, что гения бы точно они знали.
Несмотря на явную гениальность, Борхес избежал болезни ХХ в., болезни «гениальничинья». Про него рассказывают историю, что однажды его остановил прохожий и спросил, правда ли, что он – Борхес. «Иногда», – ответил писатель, усмехнувшись. Блистательный социолог, блистательный переводчик и толкователь Борхеса Борис Дубин писал: «Борхесовское письмо и вообще его творческое поведение противостоит эстетике шедевра, начиная, понятно, с идеи построения себя и своей жизни как шедевра. Картонному ячеству, стильной броскости романтической богемы и романтизированного массовой культурой “художника собственной жизни” Борхес и противополагает персональную невидимость, языковую неощутимость, слепоту к внешнему, отсутствие общих планов и дробность деталей – всю эстетику незначительного с ее идиосинкратическими перечнями невыразительных мелочей. Это справедливо, если говорить о принципах поэтики, это и справедливо и для биографии – она несюжетна, бессобытийна, по ней никогда не снять кино»[767].
Действительно, он и в самом деле глядит на окружающий мир «из дома с книгами». В противостоянии «варварства и цивилизации», «стихии и книжности» Борхес был, понятно, на стороне книги. По этому поводу можно говорить и осуждающие и оправдывающие слова, заметим только: опыт Борхеса показывает, что и из библиотеки можно увидеть и прочитать мир и человеческие отношения так, чтобы это прочтение стало в свою очередь новым и большим явлением мировой литературы. Такое общение с мертвыми культурами и авторами, своего рода мениппея, есть путь к их оживлению, когда игра с вроде бы мертвыми смыслами оживляет их. Позволю в заключение выступить в контексте борхесовского преодоления смерти.
Во второй свой приезд в Буэнос-Айрес (2015), устроенный крупнейшим нашим испанистом В.Е. Багно, видели мы совсем другую Аргентину. Аргентину книги. Надо сказать, что это была принципиально иная поездка – на 41-ю международную книжную ярмарку в Буэнос-Айрес, где Россия оказалась впервые. Встретились писатели и переводчики, да и посольское начальство гуманизировалось. И грамотных здесь хватало. Люди жили книгой и с книгой. И тут мы попали, наконец, в музей Борхеса. Хочу показать читателю фото молодого Борхеса среди друзей.
Вот группа приехавших и местных. В центре Всеволод Евгеньевич (Слава) Багно, директор ИРЛИ.
И имя Борхеса здесь звучало в полную меру. Потом нам разработали маршрут. Я, как уже поминал, был и в Центре Борхеса, и в его музее. Но самая большая неожиданность случилась совершенно по-борхесовски. Это было после посещения кладбища Ricoleta, где я увидел могильный ансамбль Сармьенто. А потом с коллегами мы отправились в кафе La Biela, кафе, перед которым рос тридцатиметровый фикус с ветвями толщиной с человеческое туловище. Вроде дерева из «Детей капитана Гранта», на котором умудрились спастись все герои. И вот, войдя в кафе, я остолбенел: за столиком перед входом сидели – слева Хорхе Луис Борхес и справа его зять и соавтор Адольфо Бьой Касарес и, похоже, беседовали. Между ними стояло пустое кресло, словно приглашая вошедшего к собеседованию. Да простят мне поклонники Борхеса и пусть удивятся те из аргентинских профессоров, кто не знал о его существовании. Но я сел между двумя классиками, на свой лад продолжив макабрическую игру, которую они так любили, общаясь то с Сервантесом, то с Гомером и т. д. Я общался с ними, прежде всего с Борхесом, размышляя о той сверхзадаче, которую он решил для аргентинской литературы, превратив ее из литературы провинциальной в литературу мирового уровня.
Но чтобы осознать это, читать Борхеса надо внимательно, вдумчиво и усидчиво. И понимать его иронию, доверяя ходу мысли гения.
Отстаивая честь и достоинство
(О повести Генриха Бёлля «Потерянная честь Катарины Блюм, или Как возникает насилие, и к чему оно может привести»)
Очевидно, в каждой литературе есть художник, для которого малы и недостоверны такие определения как «большой» или даже «великий». Он в них не укладывается, потому что ему дано нечто большее, дано историей, судьбой, талантом прикоснуться к самым сущностным и болевым точкам своей культуры и оценить их с нравственной безошибочностью. Иными словами, он оказывается в ряду тех людей, которые, как говорил Достоевский, оправдывают собой существование человечества. Таким писателем в послевоенной немецкой литературе был Генрих Бёлль.
К сожалению с горечью мы вынуждены говорить о нем в прошедшем времени. Писатель, которого весь мир называл совестью и душой Германии, скончался в 1985 г., но последние его произведения еще доходят до нас и, видимо, будут доходить в течение некоторого времени. Левакам он казался старомодным, консерваторам – левым, а то и «красноватым», как его героиня Катарина Блюм, а Бёлль был выразителем того, что можно бы назвать стержневой линией немецкой культуры, художником, всю жизнь пытавшимся сквозь все наслоения национализма, псевдопатриотизма, равнодушия, сытости, реваншизма пробиться к подлинной сущности Германии, утвердить ее истинные духовные ценности.
Повесть, о которой идет речь («Die verlorene Ehre der Katharina Blum»), стилизована под жанр так называемой документальной прозы, и предметом ее является судебный процесс по делу Катарины Блюм, двадцатисемилетней домашней работницы; она «застрелила в своей квартире журналиста Вернера Тётгеса», как об этом сообщается в первых же строчках. Обращение большого писателя к криминальному сюжету, как мы понимаем, позволяет предельно заостренно поднять социальные, нравственные и культурные вопросы большой значимости. И действительно, в этой повести Бёлля мы можем увидеть практически все его темы, мотивы, образы, но как бы возведенные в высшую степень, дающуюся не только ростом мастерства, но прежде всего постоянными размышлениями над проблемами немецкой культуры, ее традициями, уточнением и прояснением собственной позиции, ее углублением. Здесь каждое слово взвешено, выверено, несет всю полноту смысловой нагрузки, пронизано токами всей предшествующей литературы, насыщено глубокой литературно-философской символикой.