Владимир Илюша – Третий (страница 1)
Владимир Илюша
Третий
Утро. Спешу на работу.
С надеждой на удачный день распахиваю входную дверь подъезда. Завожу машину. Пока греется двигатель, счищаю свежий, нападавший за ночь снег с крыши и стекол. Всю ночь вьюжило, и местами намело полуметровые сугробы. Да и сейчас ещё вьюга не до конца угомонилась – снежные завихрения вальсируют там и здесь во дворе, временами нападая и пытаясь непременно засыпать мелкого и колючего снега за воротник и в лицо.
Трогаюсь. По радио передают прогноз погоды, предупреждают о плохой видимости на дорогах. «Надо включить противотуманки» – думаю я про себя, и, словно отмахиваясь от назойливой мухи, переключаю магнитолу c радио на CD.
Спокойно проезжаю город. Основные дороги уже почищены, поэтому никакого волнения от непогоды и проблем с ездой не испытываю. Тихо урчит печка, переключаю тумблер, и теперь тепло идет также и к ногам.
Приятно играет музыка. Поворот на отворотку за город. Здесь дороги уже не так хорошо чищены, местами заметены. Да и вьюга здесь, не сдерживаемая домами, словно щитами обороняющихся воинов, разгулялась не на шутку.
Наконец, долгожданный перекрёсток, в котором только три дороги и одна из них, которая направо, ведёт прямиком до работы. Всего то 7 километров, без этих бесконечных лежачих полицейских, пешеходных переходов, железнодорожных переездов и прочей водительской радости, после которой обычная поездка из пункта А в пункт Б превращается в целый подвиг. Хотя, нет. Подвиг на дороге – это когда удалось спокойно добраться до нужного места и не взорваться с раздражением и матами на очередного горе водителя или пешехода, пересекающего дорогу где попало, да ещё и какими-то хаотичными зигзагообразными передвижениями.
Поэтому, обычно езжу по объездной. На два километра больше, зато нервы целее, да и машина тоже.
И вот ждешь этот перекресток обычно, потому что когда его проезжаешь, появляется такое приятное, ни с чем не сравнимое ощущения спокойствия, что, вот, город позади, а теперь уже прямая дорога с минимумом напрягающих факторов и дивной, просыпающейся природой. Поворачиваю. На душе хорошо. На лице – улыбка.
Вдруг появляется ни с чем не сравнимое чувство тяжести и холода в центре груди. Сам перекрёсток находится в ложбине и после поворота нужно примерно метров 300 забираться в гору. И как раз на этом подъеме вьюга вальсирует с бешенным ритмом и напором. Дорога с одной стороны была сильно занесена, нанесло с северной стороны. Видимость отвратительная, ничего не видно. Пытаюсь понять природу неприятного чувства в груди, а по первым ощущениям оно было похоже на обычный страх, и сбрасываю газ, чтобы проехать опасный участок подъема помедленнее.
Вдруг в глаза резко ударил свет фар, и я хотел вывернуть в сторону, но сильный удар, от которого сработали подушки безопасности, не дал мне среагировать и вообще что-либо сделать. Всё произошло за считанные секунды.
Рагнорек явился предо мной в образе старого огромного ЗИЛа, у которого был лишь слегка помят бампер. Зато у моей машины был разворочен весь перед, точнее, он был смят в гармошку, фары разбиты, а из-под днища струйкой вытекала жидкость.
Из ЗИЛа вывалился пацан. Целый, гад, ни царапины, и пьянющий, видно сразу, к гадалке не ходи. Он шатающейся походкой подошел ко мне:
– Эй, чувак, ты чё там?
И тут только я заметил, что за всей этой картиной я наблюдаю сверху и чуть сбоку, словно паря в нескольких метрах от места аварии. Вижу, как рядом останавливаются другие машины. Водители из них оказались более вменяемыми, начали тормошить меня, то есть того, кто был сейчас в моей машине, кто-то уже по телефону вызывал скорую и гаишников. А меня это всё так удивляло, как это так, я тут и там. Только там, в разбитой машине я какой-то весь в крови и неподвижный, а здесь, наверху, я как живой, и чувствую себя прекрасно. Вот только вопросов в голове рой, и только я подумал, что это со мной, не умер ли я, и как вообще всё это объяснить, как кто-то потрогал меня за правое плечо, и я обернулся.
Прямо за мной стоял я. Это уже третий по счёту.
«Нормально,– говорю себе.– Я клонировался»
«Я думал, что в момент смерти приходит ангел, а пришёл сам к себе».
Я даже сразу и не понял, сказал ли это вслух или подумал, но этот «Третий», как я его потом про себя называл, незамедлительно ответил на моё замечание:
– А кто тебе сказал, что ты умер?
– Тогда почему я здесь, а не там, в машине? И для чего ты мне явился? Ты будешь меня провожать по туннелю?
Третий я раскатисто рассмеялся.
– Ты думаешь так, потому что твой жизненный опыт, знания, за которые ты даже сейчас, в этой ситуации,– он кивнул головой вниз, на разбитую машину,– цепляешься, подсказывают тебе только такой вариант происшедшего. Даже если я тебе сейчас объясню, почему я так выгляжу, ты всё равно не поверишь. Ты даже сейчас цепляешься за догмы, верования, то, что ты считаешь единственно правильным объяснением увиденного. Но это не так. И не потому, что твои знания ошибочны. Не только. Меня бы очень устроило, если бы ты сейчас не донимал меня своими расспросами. Я здесь лишь для того, чтобы показать тебе кое-что и ещё сказать тебе одну важную вещь. Хочешь ты этого или нет, но тебе придется выслушать меня, а на них,– он указал на беготню и крики вокруг столкнувшихся машин,– не обращай никакого внимания.
Внезапно в руках у него появилась большая шкатулка, золотистого цвета, с изумрудного цвета пластиной на крышке. На этой пластине необычным шрифтом были выгравированы мои фамилия, имя, отчество. Такой необычный шрифт я видел впервые.
Третий открыл передо мной эту шкатулку, и на внутренней стороне крышки, словно на экране летнего кинотеатра, я увидел мелькающие кадры какого-то фильма, который лучом вырывался из шкатулки и проецировался на откинутую крышку с большой скоростью. Присмотревшись к быстро мелькающим кадрам, я понял, что фильм этот про мою жизнь.
Вот я совсем маленький, затем старше, садик, школа, работа, институт, разные события в жизни. Сначала эти кадры меня забавляли. И даже то, с какой скоростью всё мелькало на экране, ничуть меня не напрягало. В тот момент эта быстрая скорость, с которой всё мелькало на крышке шкатулки, казалась мне вполне нормальной. Но постепенно фильм стал менять скорость, вдруг останавливаться на разных эпизодах моей жизни. Причем, не самых выдающихся.
Кадры замедляются, и я вижу себя в моменты, когда меня переполняло чувство вины и стыда за содеянное. Мне словно показывают разные мои поступки.
Вот я вижу себя, не находящего себе места. Мелькают моменты моей жизни, которые впоследствии привели к возникновению у меня страхов. Вот, в фильме, я грызу ногти с испуганным лицом. Меня прямо гложет страх.
Мне неловко, что такие, не самые лучшие моменты моей жизни видит кто-то другой. Я поднимаю глаза на Третьего, думая, что может быть, он деликатно отвернётся в сторону, чтобы не смущать меня. Но он по-прежнему крепко держит шкатулку-проектор в руках, в упор смотрит на меня.
Тут я замечаю, насколько добрые у него глаза. Добрые глаза, которые совсем не осуждают. Ни укора, ни намека на порицание, а только необъяснимая доброта, словно мягкий свет льётся из этих глаз, и мне становится чуть легче.
Я каким-то образом понимаю, что он здесь не для того, чтобы судить меня по моим поступкам. Он показывает этот фильм по другой причине, пока мне не ясной. Словно телепатически говорит мне:
– Это у тебя было вот так – потому то, а здесь ты поступил так, а мог бы поступить по-другому? Видишь, что можно было поступить по-другому? Видишь?
Экран показывает моменты, когда я осуждал людей. При этом я чувствую всю глубину эмоций на показываемой картинке. Я критикую людей, мне стыдно это всё видеть, но Третий, словно и бровью не ведёт, и выражение его лица по-прежнему безмятежное.
Вот я затаил злобу на друга, другая ситуация, третья, десятая… Бог ты мой, сколько же раз я злился на людей?
А вот я не смог простить за предательство. И, словно маленький шрамик остался на сердце, а взгляд стал жестче, и улыбки всё реже.
Бесконечная вереница обид. Рассматривая некоторые, в голову приходила одна и та же мысль: «Как глупо было так поступать, как глупо!».
Вот я вспыхиваю и раздражаюсь по разным причинам. По сути, половина причин и яйца выеденного не стоит, чтобы так раздражаться. Но я делаю это с завидным упорством. Почему?
Я поднимаю глаза на Третьего, но он молчит. И его добрые глаза молчат. «Сам смотри», – вот и всё, что я читаю в них.
А вот картинки, на которых мне жалко самого себя.
«Как же глупо! Как я так мог себя вести? Откуда такие глупые рассуждения о справедливости?»
На картинках, где я жалею сам себя, я похож на маленького мальчика, который надул губки, спрятался от чужих глаз и обижен на весь свет.