Владимир Игнатьев – Мёртвый город. Красные линии (страница 2)
И началась новая, самая продолжительная длящаяся и по сей день эпоха. Эпоха возрождения. Сейчас нам очень трудно представить какой путь прошёл человек от великой гибели мира до нашего времени сквозь страшные времена. Описывать три сотни лет истории, у меня не хватит жизни. Поговорим о сейчас. Мы овладели многими, не смотря на то, что это лишь, по совершенно сомнительным расчётам, десять процентов, технологиями великого мира. Мы живём в городах. Все страны как географические объекты исчезли. Теперь каждый город является отдельной страной. Города имеют абсолютную автономность. Города хорошо организованны, но конечно, не так многочисленны, как когда то запретные. В связи с большой удалённостью и отсутствием транспорта, способного на преодоление больших расстояний, города практически не взаимодействуют. Самым распространённым взаимодействием является радиосвязь.
У нас есть электрические станции, обеспечивающие многоэтажные дома и промышленные предприятия электрической и тепловой энергией. Мы используем электрические приборы, включая сложные электронные, добытые в запретном городе. Сами мы пока изготавливать сложные электронные приборы не умеем, но умеем ремонтировать. У нас есть неплохая производственная база. Часть производственного оборудования, доступного для вывоза из запретного города, мы смогли разобрать там и собрать в своём.
В каждом городе технология правления определялась первыми поколениями, общим голосованием всех жителей и, как правило, поддерживается по настоящее время. В разных городах способы управления зачастую различаются, но, как правило, не значительно. Нашим городом управляет мэр, который избирается на три года, и не может участвовать в выборах в качестве кандидата в течение десяти лет после окончания срока правления. Материальное состояние мэра не должно меняться на протяжении всего срока правления, в противном случае его ожидает отставка с последующими нудными проверками.
Мы пользуемся колёсным транспортом, правда, личного транспорта у нас нет. Транспорт используется для транспортировки, между городом, ну в смысле нашим городом и базой, расположенной неподалёку от запретного, людей и грузов, включая добытые в запретном городе артефакты. Так же мы успешно овладели процессом нефтепереработки, поэтому проблем с топливом не испытываем. Вследствие недостаточного развития машиностроения, транспорт мы пока собираем, в основном, из деталей, добытых в запретном городе. Конечно, кое-что мы и сами производим, копируя детали, в основном кузовные. Но с деталями двигателей пока заминка. Значительное торможение развития промышленности и машиностроения связано с тем, что в первые годы катастрофы, мы потеряли практически всех учёных, которые, в силу объективных обстоятельств, не имели возможность передать знания следующим поколениям. Тут, понимаешь ли, когда день за днём пытаешься выжить, как то не до обучения. Так великие знания и пропали вместе со своими носителями.
Вследствие полного осознанного отказа от разработки и использования оружия мы смогли направить больше ресурсов, как умственных, так и физических, на совершенствование медицинских технологий. Очень хороших результатов достигли учёные в области биомеханического протезирования, настолько хороших, что заменённые конечности позволяют человеку продолжать жизнь без сколь-нибудь значимых ограничений.
Часть людей живёт в бункерах. Точнее в небольших поселениях, состоящих из бункеров от шести, до десяти, но чаще всё же не больше шести, которые теперь называются базами, видимо в дань памяти. Начинались они, к слову, с одного, гораздо реже двух бункеров. Здания строили в виде бункеров, так как располагались они в непосредственной близости от запретных городов и люди боялись их опасностей. Когда стало известно, что все опасности надёжно задерживаются стенами города, необходимость в защищённости, которую обеспечивали бункеры, отпала, но и переделывать, что-либо, было не целесообразно.
В базах живут учёные и инженеры, которые изучают принесённый из запретного города материал, обслуживающий персонал, включая медицинскую службу, которая стоит на хорошем счету и очень любима экспедиторами, и собственно экспедиторы, уходящие в запретный город за очередными осколками технологий великого мира.
ОНА
Она вошла в помещение общей кухни. Это заведение было слишком маленьким, чтобы называться столовой и его называли просто кухней. Здесь принимали пищу, приготовленную поварами, все обитатели базы. Было уже поздно, весь персонал, включая поваров, разошёлся, и свет был выключен, от чего всё помещение пребывало во мраке. Но даже после ухода, повара всегда оставляли чего-нибудь закусить, какому-нибудь внезапно проголодавшемуся коллеге.
Она увидела, как он сидел один, за самым краем стола, едва освещаемый слабым светом, струящимся из открытого дверного проёма. Так как помещение было достаточно простым, лишённым, каких либо лишних предметов и не́куда было положить взгляд, он смотрел в никуда́. Перед ним стояла одна лишь эмалированная кружка, наполненная на треть. По тому, с какими паузами он пьёт и какие маленькие делает глотки, можно было подумать, что он пьёт очень горячий чай, но это был не чай, это был коньяк, слишком тёплый, для данного вида напитка и с весьма сомнительными вкусовыми качествами. Собственно, то, что он пил и не являлось коньяком, жидкость в его кружке была продуктом, созданным местными умельцами и к коньяку имела такое же отношение, какое имеет дойная корова к собачьим бегам.
Он сидел и не о чем не думал. Это был один из редких моментов, когда он ни о чем не думал, ведь обычно его голова туго набита размышлениями о построении маршрута и способах прохождения препятствий… там… где легкомыслие убивает. А сейчас он сидел, наслаждаясь тишиной, как окружающей, так и внутренней.
Она прошла немного вперёд и остановилась в трёх шагах от него, прислонившись плечом к стене. Он посмотрел на неё и поначалу безразличный взгляд вдруг загорелся огоньками интереса в его глазах. Она – молодая, невероятно красивая, с прекраснейшим изгибом длинных ног, стояла в одной футболке. Босая, в этой, не по размеру, огромной, серой, растянутой и явно, когда-то чужой, футболке, которая, всё же скрывала всё, что нужно было скрыть. Да, они были как будто знакомы, но никогда не общались. Ему сорок, с чем-то, ей, ну, сколько там, двадцать с чем-то, на днях, поди, исполнилось. Нет общих интересов и вообще точек соприкосновения, только простое, бытовое общение на уровне остальных обитателей базы. Да и даже простого общения «на уровне остальных обитателей базы» пожалуй, тоже не было. Она вообще была обитательницей другого бункера. Хотя, впрочем, посещение чужих бункеров не только не возбранялось, но и было неизбежным, так как объекты, типа столовой, медицинского отсека и службы технического обеспечения, находились в разных бункерах.
Она просто стояла и смотрела, но её обнажённые ноги и нахально проглядывающие, из под этой дуратской футболки, соски, создавали невероятную эпичность момента, не позволяя мыслям, вернувшимся в голову и сосредоточившимся теперь только на ней, заняться ещё чем-нибудь. Он знал, что под футболкой ничего нет. Она знала, что он знает, что под футболкой ничего нет, и что он знает, что она знает, что он знает. Все эти знания придавали неловкую неоднозначность происходящему.
Она подошла, молча выпила залпом оставшееся содержимое кружки и опять прислонилась к стене, но теперь спиной. Всё это выглядело как вызов, но нелепый и не очевидно к чему. Он слегка ошалел, мгновение поколебался, встал и подошёл. Подошёл очень близко, вплотную, но в её глазах не было ни удивления, ни испуга. Он слегка наклонился для поцелуя, и она ему ответила. Их губы коснулись очень легко, будто поцелуй отца и дочери. Он обнял её за талию, и поцелуй разгорелся огнём, совершенно потеряв прежний налёт целомудрия. Его правая рука плавно опустилась вниз и, приподняв край футболки, коснулась ладонью внешней стороны бедра. Медленно скользя, рука поднялась до талии. Он вдруг понял, что его рука никогда не касалась ничего, стол же приятного, как её кожа. Её кожа была упругой и невероятно мягкой, создавалось ощущение, что она очень тонкая. Ошеломлённый от всей этой, невероятной её нежности, он вдруг протрезвел от алкоголя и опьянел от возбуждения. Дабы избежать впечатления изголодавшегося старика дорвавшегося, словно стервятник, до молодого тела, поднимать руку дальше к груди он не стал. А как хотелось. Ладонь, находясь на талии, причём большей частью на спине, настойчиво, но нежно сжалась, приближая её к нему. Она глубоко вздохнула и вздох, был настолько сладким, как не один из тех сладких стонов бывших у него женщин, что стало понятно, что приглашение, за которым она и пришла, принято. Когда они выходили из помещения кухни, она захватила оставленную в коридоре крошечную, будто игрушечную сумочку.
Оказавшись в его каюте, она не замедлила избавиться от единственного своего облачения, швырнув футболку и сумочку на кровать, и не дожидаясь предложения, скользнула в душевую кабину. Глядя на бесцеремонно оголившуюся девушку, он стоял молча и не переставал удивляться, какое восхищение рождало в нем её тело. А ещё его мучал вопрос, зачем она здесь и какого хрена вообще происходит. Он хотел присоединиться к ней в душе, но размеры кабины не позволяли принимать душ вдвоём. Пришлось ждать.