Владимир Харитонов – Маятник Судьбы (страница 2)
Бабушка Орина, мать отца, меня открыто не любила и, надо признать, для этого имелись существенные причины…. Некоторое время она жила с нами в одном доме, построенном ее сыном на месте старого развалившегося семейного жилища. Человеком она казалась верующим: хорошо помню, как по утрам и вечерам читала молитвы перед небольшими деревянными иконами. При этом стояла с очень строгим и сосредоточенным взглядом, обращенным в молитвенник, и что-то тихонько бормотала про себя. Наше присутствие ее никогда не смущало… Родительский дом имел всего одну комнату, она же являлась и спальней. Правда, имелась еще маленькая кухонька, основную площадь которой занимала большая кирпичная печь, покрашенная белой известью, с лежаком. На нем любила спать бабушка. Как раз на кухне в углу и стояли эти иконки под самым потолком на деревянной полочке, которую заботливый сын специально соорудил для своей родительницы. Если говорить о вере моего отца и выразиться максимально деликатно, то сам он крестик под рубашкой никогда не носил. По крайней мере, я не ни разу видел…
Имелся, конечно, и большой не отапливаемый двор, пристроенный к дому сзади, в нем обитали куры во главе с красивым и крикливым петухом. Другой домашней живности я как-то не помню, если конечно не считать собаки, проживающей на улице в конуре и независимого и свободного красивого кота. Особей женского пола мать не воспринимала – «наплодят котят, а топить в воде некому, все жалостливые»… А справа к дому примыкала терраса, в которой тоже не отапливалось, зато стоял большой старинный сундук. В нем хранилось «ненужное барахло», то самое, что жалко выбрасывать. Вдруг когда-нибудь для каких-то целей и понадобится. Однако и я любил в нем порыться, по сути, втайне от родителей. Правда, вряд ли бы они меня отругали, если бы даже застукали за этим занятием. Старинные платья, мужские пальто, непонятные предметы, назначение которых порой неочевидно, старые фотографии в рамках под стеклом, безусловно, казались интересными подрастающему и любопытному отроку.
Учиться меня определили с семи лет в местную старую деревянную школу в два этажа. Правда, в ней находились ученики до четвертого класса, а затем всех переводили в другое учебное заведение, расположенное в центре селения. То здание больше по размерам и сложено из красного кирпича. Именно отсюда десятиклассников направляли в самостоятельную как правило рабочую жизнь… Как и везде по огромной стране существовали детские патриотические общественные организации. Вместе с другими одноклассниками в третьем классе меня приняли в пионеры. В советских школах данное значимое событие происходило при достижении девяти-десяти лет. И неокрепшим детским душам открыто и навязчиво прививался атеизм. Только за это с высоты прожитых лет я имею право не очень любить советскую идеологию. Зато тогда с засоренными мозгами придя домой из школы по зиме, и, видя, что никого нет дома, я забрал все иконы бабушки, шесть или семь штук. Как помню, они небольшого размера, на вид довольно старые. Я вынес их на улицу и положил в снег на большак, как тогда называли проселочные дороги. Проезжающий гусеничный трактор раздавил иконки на мелкие кусочки. Кстати сказать, водитель трактора их, наверное, не видел, ведь сверху я иконки присыпал снежком. Самое обидное для матери отца оказалось то, что меня за это не наказали, вообще никак, сам не знаю почему….
Удивительно, но в настоящее время я сам стал реально верующим человеком. Часто приходилось слышать вопрос, что же подвигло меня к вере в Бога. А как не уверовать в тех условиях, ставшим образом жизни, когда ты один в четырех каменных стенах, без крошки пищи в желудке? В карцерах я принципиально не кушал, только пил воду из крана. Если не верить органам чувств и зрения, а просто знать, что рядом находится невидимый Ангел-хранитель и даже… сам Господь, то все невзгоды переносятся значительно легче. Вера помогает принять и очевидную несправедливость обвинения. Беззаконие не кажется таким обидным и незаслуженным. Конечно, можно взывать к Небесам: « За что Ты со мной так, я же не виноват?», тогда злоба реально наполнит сердце. Вся суть, мне кажется, в правильной постановке вопроса, тогда получишь и правильный ответ. Если спросить: «Ради чего мне посылаются такие скорби? Какое благодеяние через них ты уготовил мне, Господи?». Тогда ответ придет сам собой – «Ради того, чтобы уверовал и не потерял то, что для тебя назначено Отцом Небесным». Впрочем, веру в Бога навязывать никому нельзя, это дело каждого – верить, не верить…
Как все рабочие люди отец любил выпить, в свободное от работы время. Но маме это все равно не нравилось, как любой другой женщине и он, не желая ее обижать лишний раз и выслушивать упреки, искал «нестандартные» пути удовлетворения своей жажды. За десять километров от поселка, в небольшой деревушке Бушариха, где я и родился, проживала моя бабушка, которую я упоминал чуть ранее, по линии матери Прасковья Павловна – женщина пожилая, но с трезвым мышлением и хорошим чувством юмора. Кстати сказать, с этой прародительницей мне реально повезло – она любила меня так, как только может любить бабушка и никто другой.
Как то под Новый год глава нашего семейства предложил мне съездить с ним на лыжах в лес за елкой. Я, не понимая коварного замысла, конечно, согласился. Надо сказать, что этот праздник для меня являлся самым главным. Нарядная елка дома, обязательные подарки для детей придавали этому событию особенную значимость. Прекрасное настроение появлялось уже в преддверии праздника. А мой день рождения, например, никогда вроде и не отмечали. Даже вообще забывали порой, все члены семьи, включая и меня самого. Кстати сказать, по прошествии лет я думаю это правильное отношение к данному событию. Может быть, следует отмечать какие-то «круглые даты» – юбилеи, не более того.
В тот зимний, морозный день мы долго бродили по волшебному лесу. Огромные березы, сосны и ели стояли украшенные снеговыми шапками в какой-то чарующей тишине, присущей только глухой чащобе. Через кроны деревьев еле пробивался свет, тем более что день выдался пасмурным. Снега в те времена выпадало много, а в лесу он казался довольно глубоким и рыхлым. Поэтому и я, и отец передвигались на довольно широких лыжах, привязанных к валенкам веревками. Тогда многие даже и не знали о существовании подобного спортивного инвентаря с ботинками и специальными креплениями.
По ходу движения мы почему-то неизменно приближались к Бушарихе, хотя лес там не хуже и не лучше, чем прямо за поселком. Даже когда нашли подходящую елочку, то рубить ее сразу не стали, мол, заберем ее на обратной дороге, заверил родитель, а попали… прямо к родной Прасковье Павловне. Естественно, мы оба замерзли, в те времена зимы бывали всегда морозными, не то, что сейчас. Само собой разумеется, что Юрий Логинович попросил у своей тещи «напитку для согреву», зная, что у бабки самогон всегда водился.
Жила она одна – дров привезти, наколоть, приходилось просить мужиков, а они брали плату только «напитком». Как «правильная» теща, немного поворчав для порядка, но без особого сопротивления бабуля сдалась и принесла бутылку первача. Отец, выпив залпом сто пятьдесят – двести граммов, подобрел. Много шутил, смеялся, а затем вышел на улицу покурить. Бабка, зачем-то ушла на минутку в комнату, и я на кухне оказался один. Между тем, в отцовском стакане осталось немного самогона, и я глотнул крепкого первача, полагая что «никто не узнает и не заметит». Так впервые мой неокрепший организм попробовал алкоголь. Вкус мне определенно не понравился, а как относиться к явно изменившемуся душевному состоянию я тогда еще не знал…
Глава семейства к подобному «действу» подходил очень строго, и своим детям внушал не прикасаться к крепким напиткам вообще никогда, называя их ядом. Эх, еще бы подтверждал это утверждение личным примером… Кстати, даже при таком воспитании до двадцати пяти лет я выпивал очень и очень редко, отдавая предпочтение спорту. А в тот день, для моих одиннадцати лет глоток бабкиного зелья оказался перебором. Когда шли на лыжах домой, я – позади отца, помню, как искрился и скрипел под лыжами предновогодний снег, видел спину отца и какие – то круги перед глазами, которые приближались, множились и вертелись вокруг меня. Голова кружилась вместе с ними, и, в конце концов, я упал, воткнувшись в глубокий снег. Освободить ноги от лыж не смог, кричать – тоже, да и руки совсем не слушались. Хорошо, что отец обернулся, увидел меня «в позе напуганного страуса», вытащил из сугроба и водрузил, словно кулек с песком, себе на спину вместе с лыжами. В общем, за елкой он съездил на следующий день и без меня. И я так и не понял – заметил родитель причину моей «чрезмерной усталости» или нет, но наказания и даже разговора на эту тему опять же не последовало…
…Как порой не хватало мне в тюрьме, для снятия стресса глотка бабкиного чудного лекарства! Однако не могу сказать, что я вел там абсолютно трезвый образ жизни, время от времени алкоголь у нас появлялся. Тюремные специалисты умудрялись за одни сутки из черных хлебных корок и сахара приготовить сорокаградусный напиток хорошего качества. Но случалось это не так часто, как хотелось. А сейчас пока сижу на деревянном настиле вместо кровати, голодный в холодном каменном мешке и надеюсь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена. Без веры в эти самые «лучшие времена» в тюрьме можно сойти с ума, а в карцере с гарантией…