Владимир Харитонов – Маятник Судьбы (страница 18)

Однако вернемся, как говорится, к «нашим баранам»… После написания подозреваемым явки с повинной, Мухин вел его к Бушуеву, тот через постановление следователя прокуратуры задерживал его в изоляторе временного содержания милиции (ИВС). В фильмах обычно показывают, как следователи лично раскрывают дела, а опера беспрекословно выполняют их указания. Но это, мягко говоря, неправда. Следователь редкий раз активно трудится по «темному делу». Вот когда сыщик приводит к нему преступника, уже успевшего признаться во всем, то действительно наступает его работа: юридически грамотно оформить то, что уже проделано оперативником. В результате нашей с Мухиным активной деятельности, в камере сидели по подозрению в убийстве три человека. Всех «расколол» лично Михаил, причем активно применяя физические меры воздействия. Каждый из них при этом утверждал, что нож находился у него в руках, и именно он – убийца. Оценив возникшую обстановку, в наш кабинет зашел озадаченный Бушуев с извечным вопросом:

–Ну и что будем делать?

Именно в этот момент я понял – опыт работы моего старшего товарища далеко не лучший и тем более, небезгрешный, что так делать нельзя, ни при каких обстоятельствах. Юрий Дмитриевич все – таки вычислил настоящего убийцу среди троих подозреваемых. Именно тот показал, где бросил окровавленный нож, на котором, к тому же оказались отпечатки его пальцев…

…Невольно стал «примерять» метод выколачивания показаний на себя и своих подельников. А если бы и к нам применялись подобно недопустимые методы дознания и следствия? Все бы выдержали? Не наговорили бы друг на друга откровенную ложь, которая уже имелась в обвинениях каждого? Смогли бы мы выстроить хотя бы какую-то защиту, гарантированную Конституцией и другими Законами? Как все-таки хорошо, что сам никогда в своей работе не шел на такие нарушения, да и меня не били на допросах. От осознания данного факта на душе стало спокойнее. По большому счету, даже в карцере отношение со стороны сотрудников нейтрально вежливое. Вот и сейчас со скрипом открылась тяжелая дверь, и сотрудник изолятора спросил:

– На прогулку идете?

Нисколько не затягивая с ответом говорю:

–Да, да, конечно.

Прям тюремная идиллия…

…Буквально вскоре после описанных мною событий на вверенном участке произошла квартирная кража. Надо заметить, что так называемые неочевидные преступления совершались почти каждые три дня. Если по горячим следам их не удавалось раскрыть, они откладывались до лучших времен или до поступления какой-то конкретной информации от агентуры. Конечно, тяжкие преступления, вроде убийств, изнасилований, разбоев всегда в приоритете – их раскрытием приходилось заниматься несмотря ни на какую занятость. Как правило в составе целой оперативной группы.

Однако вернусь к описанию хищения личного имущества. Неустановленный преступник залез в частный дом на улице Энергетической. Улочка в принципе тихая – состоит из одноэтажных рубленых домов в два ряда. По ней ходят куры и гуси, пощипывая траву и издавая характерные звуки. Иногда где-то залает заскучавшая на цепи дворняга. Редкий раз по улице пройдет прохожий или проедет машина. О способе проникновения «домушник» сильно беспокоиться не стал – фомкой сломал навесной замок среди бела дня и оказался внутри. При этом украл все, что смог унести. В основном, одежду и в том числе – ярко малиновый пиджак. Миллионов тогда у людей в матрацах не имелось, все жили ровно бедно. Да и время « малиновых пиджаков» еще не наступило, и они в обиходе встречались крайне редко.

Осмотр места происшествия почти ничего не дал, кроме не очень четкого отпечатка обуви. Как меня и учил старший оперуполномоченный Мухин, розыск я начал с подворного обхода – опрашивал жителей домов, которые располагались рядом с хатой потерпевших. Никакой полезной информации в первые два дня получить не удалось, и я расширял и расширял круг поиска, отходя все дальше от места, где совершено преступление. Негласных помощников-агентов у меня не имелось, приходилось рассчитывать только на свое упорство и…везение. И вдруг оно не подвело: один из жителей, проживавший примерно в километре от места кражи, рассказал, что к нему в интересующее меня время заходил незнакомый мужчина и предлагал купить малиновый пиджак. Свидетель от покупки отказался, а вот приметы неизвестного «продавца» дал достаточно подробные. Невысокий, коренастый гражданин средних лет, лысоватый, на руках – тюремные наколки. Фоторобот тогда мы делать еще не умели, но информация для размышления, тем не менее, неплохая. «По-видимому, злоумышленник ранее судим, уже отсидевший срок за подобное преступление. Да и проживает, скорее всего, неподалеку», – размышлял я по дороге в родной отдел милиции. Данный вывод сделал, несмотря на утверждение знакомое с детства: «даже хорек не ворует, где живет». Вскоре нашел еще несколько человек, которым незнакомец предлагал купить костюм и даже того, кто, в конце концов, приобрел злополучный пиджак. Обидно, наверное, покупателю в подобной ситуации: при двух понятых у него изымается вещь, за которую он заплатил оговоренную сумму. Ведь денег, потраченных на приобретение заветного лапсердака, никто не вернет…

Оперативные работники в нашем общем кабинете по своей инициативе вели фотоальбом тех, кто попадал в поле их зрения. Фотографий в нем накопилось достаточно много. Пригласил я всех свидетелей к себе в кабинет и показал их без суеты и спешки. Особо опасного рецидивиста Горелова узнали почти все приглашенные. Радостный спешу в кабинет к следователю Абдулову, очень опытному, с хорошим чувством юмора работнику, – он расследовал это дело. И… получаю выговор за не процессуальное опознание. Получается, какой то «замкнутый круг»: чтобы найти преступника, вынужден показать очевидцам фотографии подозреваемых лиц. Но сделав это, нельзя проводить официальное опознание, так как формально оно уже, якобы, произведено. Но… незаконно.

Нашел я этого Горелова, привез в свой кабинет и попытался склонить к признанию – «расколоть», на сленге оперативников. Только без физического воздействия, а путем убеждения. Он спросил меня:

– Ты сколько времени работаешь в сыске?

Видно почувствовал мой «непрофессионализм», в виде вежливого обращения, отсутствия угроз и рукоприкладства. А когда узнал, что работаю я опером всего пару месяцев, как – то даже обиделся, заявив при этом, что на зоне над ним будут смеяться. Ведь изобличил-то его, опытного вора, «зеленый» совсем оперативник. Пришлось буквально просить Абдулова продолжить беседу с Гореловым. Тот согласился, а через час позвонил и обрадовал: вор признался в краже. Как бы то ни было, на меня начальство обратило определенное внимание. Кстати, тот контакт, на который пошел преступник, объяснялся просто. Оказывается, ранее следователь работал здесь же в отделе начальником уголовного розыска, и с незадачливым квартирным вором уже встречался. Друг друга они узнали. Вот и поговорили по душам… перед долгой разлукой.

Не выдам государственного секрета, если расскажу о своей первой вербовке в 1980году будущего агента под псевдонимом «Петров»… Однако настоящие фамилии секретных помощников в моих рассказах, все – таки будут изменены. Пришла как-то к нам в кабинет молодая, нагловатая женщина и заявила, что ее изнасиловали. По ее словам, она вместе со знакомыми, ранее судимыми Евгением Потаповым и Дмитрием Голиковым, выпивала спиртное на квартире одного из них, и они над ней нахально надругались. Опять-таки, с ее слов, она не стала бы обращаться в милицию, если бы кто-то один покусился на ее честь, а вот вдвоем – обидно. Насильники, между тем, и не прятались, считая – раз сама пошла с ними, их водкой угощалась, значит и насилия никакого априори быть не может. Однако в уголовном кодексе на этот счет отражено несколько иное мнение. Капитан Мухин знал обоих прелюбодеев и вскоре они оказались у нас в кабинете. Кстати сказать, опрос и допрос юридически различаются, дознаватели, к коим относимся и мы как правило опрашивают, а не допрашивают. В этот раз Михаил ушел с Голиковым в другой кабинет, а я с Потаповым остался в своем. Моему старшему товарищу, любитель женского тела признался в изнасиловании довольно быстро, а мой подопечный никак не желал рассказывать о своих похождениях.

Вскоре капитан зашел в кабинет и шепнул мне на ушко:

– Дело в следствие передавать не будем, я решил вербовать насильника.

–А как же потерпевшая?– Удивился я.

Мишка ухмыльнулся и ответил:

– Я с ней договорюсь.

И тогда в моей голове и возник план по вербовке Потапова. Раз его придется все равно выпускать, необходимо хоть какую-то получить выгоду. «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Евгений считал, что его точно посадят и уже смирился с этим. Мое предложение о сотрудничестве оказалось для него «светом в конце тоннеля», и почти не раздумывая, он согласился оказывать помощь в раскрытии преступлений. Я взял с него соответствующую расписку, мол, так и так обязуюсь обо всех докладывать и обо всем сообщать, при этом слегка схитрил, сказав:

– Чтобы соблюсти закон и у нас возникло полное доверие друг к другу, ты все – таки должен дать письменное объяснение об изнасиловании.

Он своей рукой написал, по сути явку с повинной. Теперь его легко можно отправить на «зону» лет на пять-шесть. Но…и расписку, и его показания я убрал в сейф. Они являлись гарантией того, что Евгений Потапов не передумает и не откажется помогать в нелегкой сыскной работе. «Первый блин», таким образом, отнюдь оказался не комом: в дальнейшем немало преступлений я раскрыл с помощью «Петрова». Года через два он все- таки «выдохся»: его друзья и близкие знакомые сидели – замечу, не без его помощи, и он остался один. Стал жаловаться, что в районе на него косо смотрят и переживал, что я его тоже определю, так сказать, в тюрьму за ненадобностью. В принципе, такова судьба всех информаторов. Реально хороший агент – это заведомо плохой человек и, как правило, преступник.