Владимир Харитонов – Мать (страница 2)

Местные жители всегда говорили именно так — не «деревня Иван», а «Иван‑деревня», будто подчёркивая, что это не просто точка на карте, а место со своим характером. Семья держала корову, и маленькая Шурочка, едва подросла, стала частенько наведываться к ним — в первую очередь ради кружки молока. В те годы, по воспоминаниям Александры Яковлевны, почти все жили бедно, питались впроголодь, и такая малость, как тёплое молоко, становилась для ребёнка настоящей радостью. Отец Якова, Михаил, внучку Шурочку искренне любил: при встрече всегда обнимал, гладил по голове — и в этих простых движениях ощущалось столько тепла, сколько девочка не чувствовала в собственном доме. Марфа тоже привечала её, кормила, поила, но в её заботе сквозило и какое-то непонятное ребёнку неудовольствие. Своим детским умом Александра догадывалась, что дело в разводе матери: Марфа, естественно, стояла на стороне сына и переживала за него. Яков, похоже, искренне любил Евпраксию, тяжело переживал расставание, и материнское сердце болело вдвойне.

Когда Шуре исполнилось пять лет, мама её, Евпраксия, наконец, устроилась на работу — куда же ещё, как не на фабрику в Бушарихе. Правда, не ткачихой и не прядильщицей: эти профессии, требующие сноровки и силы, ей отчего-то не дались. Взяли подсобной рабочей, но и это казалось удачей: предприятию нужны трудовые руки, а ей — хоть какой-то заработок. Зато как своей труженице ей выделили комнату в двухэтажном рубленом общежитии — совсем рядом с магазином и клубом. Дом по деревенским меркам казался почти городским: большой, на два подъезда, в два этажа. Перед ним была небольшая площадка, где летом мужики собирались за деревянными столами с лавками по обе стороны — кто в шахматы играть не спеша, кто азартно рубиться в домино, поднимая лёгкую пыль и перебрасываясь короткими фразами. От пыльной центральной дороги площадку прикрывали заросли сирени, черёмухи и молодых берёзок — будто сама природа старалась уберечь этот тихий уголок от суеты.

Евпраксии досталась угловая каморка на первом этаже, в первом подъезде слева. Не дворец, конечно, но и не шалаш: прямо под окнами имелся небольшой участок, где можно по весне посадить картошку. В коммуналке три комнаты, примерно по пятнадцать квадратных метров каждая, и в каждой жила отдельная семья. По тем временам такие условия казались почти роскошью. Правда, кухня одна на всех: три стола, на каждом — примус, работавший на керосине. Устройство простое, но с характером: и еду сварит, и, если не уследить, дом спалит. А ещё этот дом отчего-то особенно полюбили голуби. Они облюбовали карнизы, козырьки и даже печные трубы, и под их мирное воркование жильцы и засыпали, и просыпались. Ни кошки, которых в доме жило немало, ни люди птиц не тревожили — так и жили бок о бок. Потому и виднелись белые следы их пребывания повсюду: на столах, на лавках, на подоконниках… Но к этому быстро привыкаешь, когда главное — пережить день и накормить детей.

На фабрике Евпраксия познакомилась с Иваном Григорьевичем Глебовым. Они приглянулись друг другу, и вскоре сыграли свадьбу. Иван к падчерице относился хорошо, без строгости, и страхи Шуры, что отчим будет наказывать за любую мелочь, постепенно растаяли. В 1940 году у Евпраксии и Ивана родилась дочь Екатерина. Всё шло будто на лад, но тут пришла война. К её началу Александре исполнилось семь лет — как раз пора идти в школу, в первый класс. Шурочка навсегда запомнила тот день: женщины в Бушарихе плакали все разом, словно горе разлилось по деревне широкой рекой, и не имелось ни дома, ни двора, куда бы оно не заглянуло. Такое же всеобщее, тяжёлое горе она пережила ещё раз — в 1953 году. Однако об этом чуть позже…

Ивана забрали в армию, и он погиб в самом начале боевых действий. Евпраксия переживала его смерть тяжело: ночами плакала тихо, чтобы дети не слышали, а днём держалась, потому что надо как-то жить дальше. Шурочке казалось, что после этого мать стала ещё крепче прижимать к себе младшую Катю, будто хотела защитить её от всего мира. Кукол и игрушек ни у Шуры, ни у Кати, ни у их подружек никогда не было: их попросту не завозили в деревенский магазин. Да и времени на «баловство» у детей не оставалось: с малолетства их приучали к труду, и каждый день оказывался наполнен делами, которые взрослым казались нужнее забав.

Шурочка любила ходить в дом, где родилась, — к родным, которые по-прежнему там жили. Дорога неблизкая: больше двух километров через болотистую пойму, а потом по лавам через Нерль. Местные плотники всегда до самой воды делали деревянные мостки, так что можно пройти, не замочив ног. Но для ребёнка шести-семи лет даже такая тропа казалась опасной: запнёшься, упадёшь в вязкую пучину — и беды не миновать. В Санково Александра любила забираться на печь и спать рядом с бабушкой Екатериной — матерью Евпраксии. На тёплой печи время будто замирало, и все тревоги оставались снаружи. У Екатерины, кроме дочери, было ещё трое сыновей — Михаил, Егор и Василий. Когда началась война, всех братьев Евпраксии призвали. Егор и Михаил прошли всю войну и вернулись живыми, а Василий погиб.

Без мужчин в деревнях стало особенно тяжело: голод подступал всё ближе, а вместе с ним появлялись и банды, готовые отнять последнее. Никакой милиции в округе не имелось, и жители оставались один на один с бедой. Однажды, в 1941 или 1942 году, на зимний праздник Николая Угодника, старушка Екатерина пошла ночью в туалет — в ту самую дощатую будку с дыркой посередине, что стояла в огороде, отдельно от дома. Такие удобства были не у всех, и даже они казались роскошью. На улице мела метель, темно и холодно, а когда Екатерина попыталась открыть дверь, та оказалась подпёрта снаружи. Сердце у неё оборвалось: где-то рядом ходили чужие люди, явно с недобрыми намерениями. А корова в хлеву почему-то молчала, и от этого становилось ещё страшнее. Екатерина подумала с ужасом, что разбойники могли зарезать Буренку.

Она разбудила сноху Анну и велела идти доить корову, хотя время для этого еще совсем неподходящее. Так она неуклюже, по-бабьи, попыталась уберечь сноху от прямого ужаса: пусть сама потянет дверь и догадается обо всём без лишних слов. Ведь бандиты не останавливались ни перед чем — могли и убить, лишь бы не осталось свидетелей. Война и злоба тогда захлестнули мир, и даже в самых тихих деревнях не найдешь уголка, куда бы не проник этот холод. Екатерина сидела у окна и не сводила глаз с тропинки, высматривая тех, кто в этот час должен идти на ферму — на утреннюю дойку. В деревне утро всегда начиналось одинаково, и эта привычная картина сейчас была для неё единственной надеждой. И вот, наконец, между огромных сугробов показались фигуры доярок. Не раздумывая, Екатерина бросилась к печной трубе и закричала что есть силы:

— Караул! Помогите!

И — удивительное дело — её услышали. Люди не дрогнули, не остались за своими запертыми дверями, а пошли на крик.

Вместе с бабами к дому спешил и мужичок-инвалид — шёл, прихрамывая, но шёл, потому что в беде чужих не бывает. Работники фермы подбежали, сорвали подпорки, отперли дверь. К тому моменту от бандитов и след простыл — растворились в метели, будто их и не было. Корова, слава богу, осталась жива. Унесли только картошку да кое‑какие припасы. Голодный у голодного… В этом была своя горькая, уродливая логика военного времени. На квартире у Екатерины и Анны тогда жила ещё счетовод колхоза — худенькая, невысокая женщина средних лет. Имени её Александра Яковлевна с годами не удержала в памяти, а вот образ остался: тихая, незаметная, вечно склонившаяся над своими тетрадями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.