Владимир Ханжин – Ночной звонок (страница 2)

— По пустякам копаетесь в Вязовке, держите маневровый сутки, — ворчал он.

Глеб кипел. Что ни слово Башлыкова — так вопиющая несправедливость. Целые сутки! Разве сутки? И почему «копаетесь»? Почему «по пустякам»? Разве Глеб или дежурный по Вязовке виноваты, что накануне на станции накопилось много вагонов?

— Что слышно с лесокомбината?

— Товарищ Лямин… — начал Глеб, но Башлыков оборвал его:

— Знаю, что Лямин звонил. А вы? Вы сами какие меры приняли?

— По-моему, в обязанности поездного диспетчера не входит…

— Что не входит?

— Звонить клиентуре. Кому же тогда заниматься движением поездов?

Башлыков зло взглянул на диспетчера и, ничего не ответив, вызвал междугородную.

— Ямскую. Директора лесокомбината!

Линия оказалась занятой.

— А, черт, когда вам ни позвони; вечно у вас занято. Как освободится, соедините. Я буду у себя.

Бросил на рычаг трубку, повернулся к Глебу и медленно, отчеканивая каждое слово, сказал:

— Пора усвоить, что диспетчер должен обеспечить четкую работу участка. Он не попугай, а руководитель. И у него, между прочим, должна голова работать. А если голова не варит, так нечего на диспетчерский круг садиться.

С этим и вышел.

Глеб в сердцах так швырнул карандаш, что тот, отскочив от стола, едва не вылетел в окно. Сколько еще можно терпеть?! Никакого уважения к людям! Хуже — самодурство какое-то! Ну, нет уж, довольно! Завтра — производственное совещание отдела эксплуатации, и завтра надо выложить все. Пора начать серьезный разговор, разговор начистоту. И он, Глеб Абакумов, начнет его. Он начнет его так…

— Диспетчер! — снова прозвучало в репродукторе.

— Я диспетчер.

— Дежурный по Рябинихе говорит.

— Слышу.

— Пятьсот сорок седьмой прибыл в десять пятьдесят одну, — не спеша, густым, трубным голосом доложил дежурный.

— На сорок минут опаздывает, чтоб ему!

Пятьсот сорок седьмой — это товарный состав. На пятки ему наступает пассажирский. Значит, надо где-то пропустить пассажирский вперед, а товарняк задержать. Но где? В Рябинихе? Нет, в Рябинихе нельзя — туда с противоположной стороны тоже пассажирский запросился. В Ямской? И думать нечего. В Ямской и без того трудно, недаром же Башлыков тарарам поднял. Где же?..

Дежурный по Рябинихе пробасил:

— Может, нагонит пятьсот сорок седьмой-то? Я минут на десять мог бы пораньше выпустить.

— Подожди, подожди!

Что, если в самом деле попробовать? Договориться с машинистом — пусть ждет. Да нет, вряд ли получится: все время подъем, кривые — тяжелый участок. И в Чибисе набирать воду. А что, если не набирать? Если Чибис с ходу?

— Рябиниха? — позвал Глеб.

— Слушаю, — прогудел репродуктор.

— Позовите машиниста пятьсот сорок седьмого.

— Сейчас.

Еще поддержит ли машинист? Разве он виноват, что поезд давно выбился из графика? С какой же стати он согласится Чибис без набора воды проскакивать? Как-никак риск..

Абакумов позвонил паровозному диспетчеру:

— Кого с пятьсот сорок седьмым отправил?

— Касьянова…

— Касьянова! Ну, брат, спасибо!

Хоть тут повезло — машинист попался хороший. Интересно, какой состав? Абакумов глянул на отметки о-весе и длине пятьсот сорок седьмого и снова помрачнел — на четыреста с лишним тонн выше нормы. На таком трудном участке, с таким составом и Касьянов не ликвидирует опоздание.

— Касьянов слушает, — раздалось в репродукторе.

Голос у машиниста спокойный, ровный и внушительный — голос человека, привыкшего к уважительному к себе отношению.

Глеб замялся..

— Есть у меня одна мысль..

— Ну, ну, что такое?

— Не знаю, правда, выйдет ли…

Неуверенный тон Абакумова меньше всего напоминал ту грубоватую, официально-жесткую манеру разговора, в какой обычно обращаются диспетчеры к машинистам. Но именно это обеспокоило умного Касьянова, и он уже по праву более опытного и старшего годами твердо потребовал, чтобы Глеб разъяснил свое предложение. Выслушав, помедлил немного с ответом.

— Что ж, постараюсь. Только уж давайте и Чибис и Вязовку — с ходу.

— И Вязовку? Здорово!.. Хорошо, обещаю зеленый в Вязовке.

Вспомнилось башлыковское: «А если голова не варит, так нечего…» Ожесточение вспыхнуло с новой силой. «Это у вас, товарищ Башлыков, не варит. Пришли, наорали и думаете, что обеспечили руководство? Ну, ничего, товарищ начальник, диспетчер Абакумов еще покажет себя — и здесь, у селектора, и там, на совещании».

Подруги удивились:

— Ты хочешь идти в этом платье?

— Да, в этом. А что? — Таня оправила белый воротничок на стареньком синем платье с форменными пуговицами, которое осталось у нее еще от ремесленного училища.

Подруги переглянулись, ничего не сказав, но лицо каждой яснее ясного говорило: «Поступай как хочешь, я бы оделась по-другому».

Таня задумчиво улыбнулась и посмотрела на два своих выходных платья, которые она вынула из шифоньера и повесила на спинку кровати. Одно совсем новое, из крепдешина. Деньги на него копила почти четыре месяца. И как повезло — попался именно такой фасон, о котором мечтала. И расцветка по душе — не очень пестрая, не кричащая, но достаточно яркая. Второе платье хотя и подешевле, но зато особенно любимое. Купила его на первые свои заработки после окончания ремесленного. И как раз премировали тогда. Хорошо поработала на выпуске манометров специального назначения. Денег все-таки собралось маловато, и когда примеряла платье в магазине, все боялась, что не хватит расплатиться. А купить очень хотелось. Волновалась так, что даже не запомнила, как материал называется.

И вот деньги уплачены, чек отдан продавцу, и ее покупку бросают на широкий глянцевый лист бумаги. Как хотелось, чтобы платье не заворачивали, а снова отнесли в кабину, где его сразу можно будет надеть! Конечно, она постеснялась попросить об этом. Каким же невероятно долгим показался ей в тот день путь до общежития!

Но сегодня она пойдет в своем стареньком форменном платьице.

— Только в нем, только в нем, девочки! — сказала Таня и повернулась к небольшому зеркалу, которое висело на стене у дверей.

Скоро Таня уедет отсюда. На месте останется ее узенькая кровать, не очень мягкие, пышнобокие подушки, колючее одеяло…

Она оглядела себя в зеркало. Интересно, изменилась ли за год, что прошел после первой встречи с Глебом? Нет, не изменилась. Лишь косы теперь завязаны в узел, в остальном та же девочка в синем форменном платьице с белым воротничком, отороченным кружевами. Что ж, косы можно откинуть за спину. Все как тогда.

Проворно вынимая шпильки из волос и зажимая их во рту, Таня продолжала придирчиво осматривать себя. Веснушек очень много высыпало, особенно около глаз.

Попудриться немного? Не надо. Тогда не пудрилась, и сейчас незачем.

Косы упали на спину. Таня подбежала к своей тумбочке и сунула в нее шпильки. Еще раз, на расстоянии, она глянула в зеркало, одернула платье и, повернувшись на каблуках, улыбнулась подругам:

— Счастливо, девочки!

Сбежав на крыльцо, Таня сощурилась. Какое ясное небо! На нем ни пятнышка. Лишь серебристая точечка — самолет отважно вычертил от горизонта к самому зениту белую стрелу.

Солнце щедро лучилось светом, и хотелось все время чувствовать его мягкое, ласковое тепло.

Троллейбусная остановка. И зачем так спешить? Даже жарко. Времени в запасе еще много, — что, если, не доезжая до парка культуры, сойти на Пушкинской улице?..

Ей стало неловко, словно кто-нибудь мог прочесть ее мысли. Вчера Таня уже заглядывала на Пушкинскую. И позавчера тоже. Нельзя же изо дня в день. Еще кто-нибудь внимание обратит. Строители, например. Они доделывают там что-то, дом не сдан, работы какие-то ведутся.