Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 40)

…Зал снова разразился хохотом — Петр Яковлевич подкузьмил одного из городиловских подпевал…

После перерыва приступили к прениям. Почти каждый выступающий начинал с каких-нибудь затертых, набивших оскомину слов: «Зима, товарищи, — суровый ревизор», «Пословица говорит — готовь сани летом, а телегу зимой»… В зале сочувственно улыбались: знали — волнуется оратор, вот и говорит заученными фразами. Но лиха беда начало. Оратор осваивался и дальше уже продолжал своими словами, по-житейски крепко и вразумительно. Как всегда, больше наваливались на администрацию — на Лихошерстнова, на его заместителей, на мастеров; как всегда, вытаскивали на свет божий что-нибудь такое, что заставляло Петра Яковлевича озабоченно скрести подбородок. Как всегда, вспоминали уроки прошлой зимы…

Собрание явно удалось.

Максим Харитонович брал на заметку наиболее значительные мысли и предложения выступающих, чтобы записать потом их в резолюции. Сам он тоже подготовился к выступлению (намеревался насесть на главного инженера депо: почему не сделаны вторая пропарочная ванна для промывки деталей и приспособление для точной заливки крейцкопфов) и ждал, что его вот-вот вызовут.

— Товарищ Городилов, — объявил председательствующий, Кузьма Кузьмич Кряжев.

Иван Кондратьевич поднялся на сцену, как на крылечко своего дома. Он весь остренький — и прическа у него остреньким бугорком, и носик словно специально затесан под острый угол, и подбородок клином, и вся маленькая, затянутая в китель фигура тоже остренькая, будто обструганная.

Подвижными, сухонькими пальцами он отстегнул пуговицу кителя и достал из внутреннего кармана сложенную вдвое ученическую тетрадь.

— Готов реферат, — послышалось в первых рядах.

По залу пробежал добродушный смешок.

— Давай, Иван Гроза, сокрушай, рази!

— Бей стекла — наш вокзал.

Городилов положил развернутую тетрадь на полку трибуны.

— Товарищи, девяносто процентов наших успехов зависит от уровня партийно-воспитательной и партийно-организационной работы. Отсюда, товарищи, ясно-понятно, что исключительно велика роль партийного бюро, коллективного органа нашего руководства партийной организации депо. К сожалению, товарищи, приходится констатировать, что партийное бюро нашего паровозного депо Крутоярск-второй стоит не на высоте своего положения. Ясно-понятно, товарищи, что причина такой ситуации кроется в ненормальной, я бы сказал, нездоровой атмосфере, которая сложилась в нашем партийном бюро. Я еще разберу подробнее свой тезис, но пока позвольте мне задать один вопрос секретарю партбюро товарищу Овинскому… Товарищ Овинский, почему партийное бюро не реагирует на заявления о безобразном поведении некоторых наших, я бы сказал, ответственных коммунистов?

— Каких? — спросило из зала сразу несколько голосов.

— Конкретнее!

…Добрынин не ожидал, что это случится сегодня, поскольку партбюро еще не занималось им. Но он знал, что рано или поздно это случится. С первых слов Городилова он понял, куда тот гнет.

Поднялся с места Овинский.

— По-моему, вопрос товарища Городилова не имеет никакого отношения к повестке дня.

В зале загудели:

— Ничего, не повредит.

— Теперь все одно.

— Внесите ясность!

Секретарь партбюро прошел поближе к сцене и повернулся к собранию.

То, что Иван Гроза счел нужным сначала поднять с места Овинского, в сущности, ничего не меняло. От Овинского Добрынин не ждал добра. Но оттяжка того момента, когда ему, Максиму Добрынину, самому придется выйти к сцене, еще более усилила его внутреннюю напряженность.

Готовясь держать ответ, он не вспоминал какой-то заранее составленной речи. Он просто приготовил себя к тому, чтобы сказать правду и ни в чем не отступить. Он весь дрожал как в ознобе, и это была дрожь решимости и ожесточения.

Все происходящее в зале виделось ему как со стороны. Казалось, что секретарь партбюро стоит далеко-далеко и что все собрание, весь зал вместе с ним отделились, отодвинулись куда-то.

Он смотрел на лицо Овинского, белеющее на фоне красной скатерти президиума. Лоб, нос, глаза на этом лице странно исказились и вместе с тем утратили четкость. Только знакомый маленький жесткий рот выделялся. Он долго, очень долго не открывался, этот рот.

— Мы разбирали заявление, — услышал наконец Добрынин. Слова тоже доносились до него откуда-то издалека. — Кстати, я обязан сообщить собранию, что это ваше заявление, товарищ Городилов. Так мы разбирали его. Единой и твердой точки зрения у партийного бюро пока нет. Соберемся еще раз, обсудим и доложим партийной организации.

— А какова ваша личная точка зрения? — Городилов ткнул в сторону Овинского остреньким пальцем.

— Извольте. Я не вижу в этой истории виноватых, товарищ Городилов. Поверьте, если бы я видел их, у меня бы не дрогнула рука проголосовать за самое строгое наказание. Но я не вижу виноватых… Повторяю, я высказал свою точку зрения. Мнение бюро будет изложено на следующем собрании.

— А в чем суть дела-то? — раздался выкрик в задних рядах.

Другие запротестовали:

— Сказано тебе, разберутся и доложат.

— Действительно, чего отвлекаться?

Но тот же голос в задних рядах не унимался:

— А может, самого Добрынина попросить?

Грянул хохот:

— Попросить?.. Вроде как на концерте!..

— Добрынина на сцену! — озорно крикнул кто-то из молодых.

— К роялю! Просим!

Зал зашикал на балагуров:

— Тише вы!

— Балаган из собрания устроили.

— Председатель, наведи порядок!

Кряжев постучал карандашом по графину.

— Продолжайте, Иван Кондратьевич. Только, пожалуйста, ближе к повестке дня… Благодарим за справку, Виктор Николаевич.

Секретарь партбюро направился к своему месту. Максим Харитонович проводил его взглядом. Овинский опустился на стул в пустующем первом ряду.

То ощущение отдаленности, оторванности от всего происходящего в зале, которое было у Добрынина, прошло. Он словно вернулся откуда-то на свое место в зале, на свой поскрипывающий стул. Теперь он слышал дыхание сидящих рядом, чувствовал на себе их осторожные взгляды.

Овинский был совсем недалеко — всего лишь на три ряда впереди. Максим Харитонович видел беспорядочные завитки волос на худой, давно не стриженной шее, впадину на спине, пониже выпирающей лопатки. Он различал это так же ясно, как ясно ощущал в себе неулегшуюся дрожь. Но это была уже иная дрожь, иное волнение. Не то радость, не то жалость поднималась в нем; радость не за себя, вернее, не столько за себя, сколько за Овинского, и жалость не к себе, а к Овинскому — к его обросшей, худой шее, к его костистой спине и к тому, что он сидел отдельно от всех в пустующем первом ряду…

Городилов невозмутимо переждал, когда собрание окончательно утихомирится.

— Не зажимайте демократии! — бросил он в президиум. — Критика есть движущая сила партии… Между прочим, нам известно, товарищ Кряжев, что вы мастер эдак, знаешь… перед начальством… Зато вам всегда наилучшие условия создают…

В зале недовольно загудели. Иван Кондратьевич поднял руку и успокаивающе помахал ею. Шум угас — на людей действовала несокрушимая городиловская самоуверенность.

Перелистав тетрадку, Иван Кондратьевич продолжал:

— Вы наглядно убедились, товарищи, что партийное бюро депо во главе с товарищем Овинским плетется в хвосте у Добрынина. Отчего? — напрашивается вопрос. Даю конкретный ответ: оттого, что сам товарищ Овинский…

Он и тут не покривил душой: ничего не добавляя от себя, ничего не искажая, сообщил лишь то, что ему было известно от Соболя.

Зал замер.

— Прошу слова в порядке ведения собрания, — пробасил Лихошерстнов.

Петр Яковлевич сидел в президиуме крайним к трибуне. Поднявшись и отойдя немного в сторону от стола, он оказался вблизи щупленького и низенького перед ним Городилова.

— Мне кое-что известно о семейных делах Виктора Николаевича, — начал Лихошерстнов. — Когда его рекомендовали нам, я был в Крутоярском горкоме партии, ну и там мне рассказали. Не буду сейчас вдаваться в подробности, скажу только, что я лично Овинскому не завидую.

Он шумно вздохнул, потер подбородок и продолжил:

— Я не счел нужным информировать об этом широкий круг коммунистов, потому что, во-первых, этот вопрос не всплывал, а во-вторых, душа человеческая не навоз, топтаться в ней зря нечего. Но факт остается фактом — я не проинформировал. И раз уж ты, товарищ Городилов, взялся сегодня выдавать всем богам по сапогам, то ставь и меня в ряд штрафников. Только что это тебе вдруг приспичило в сей секунд столь сложные вопросы чохом решать? Это ведь не старые курятники рушить. А как же повестка дня? Как же зима? Побоку?.. Предлагаю от повестки дня не отклоняться. Все вопросы, поднятые товарищем Городиловым, изучить партийному бюро с привлечением актива и доложить на следующем собрании.

Иван Гроза вскинул на Лихошерстнова остренькое свое лицо и цепко, словно клещами, схватился за края трибуны.

— Хитер, Петр Яковлевич! Только не выйдет! Товарищ Кряжев, защитите партийную демократию.

Кузьма Кузьмич встал. Он волновался, даже слегка побледнел.

— Что ж, проголосуем: кто за предложение Петра Яковлевича?