Владимир Ханжин – Крутоярск второй (страница 38)
Соболь, взбодренный старкой, тоже постепенно оживлялся. Неприятные воспоминания о случившемся сегодня утром в лесу реже и реже беспокоили его. Ему нравились хозяева, радушные и простые люди, нравились уют, удобства и покойность обстановки их дома.
Ира сначала не принимала участия в общем разговоре. Она занималась сыном, помогая ему справиться с таким сложным блюдом, как рыбный пирог. Наконец Алеша сполз с коленей матери.
— Вы давно в наших краях? — спросила она гостя, понимая, что теперь ее молчание становится просто неприличным.
Соболь ответил.
— И как вам понравился наш Крутоярск?
Соболь восторженно отозвался о парке на набережной, о реке, об окрестностях города.
— Да-а, сад у нас хорош! — вмешался Федор Гаврилович, кивая на окна, которые как раз выходили в сторону набережной. — Между прочим, Игорь Александрович, слыхали, как его в старину называли?
— Нет.
— Ко-ро-вий загон!
Соболь изумился:
— Почему?!
— Купцы окрестили. Они туда по вечерам своих жен гулять загоняли.
Нахохотавшись вволю, спросил:
— А какова лестница?
— Великолепна! — ответил Соболь, знавший, что лестница построена в бытность Таврового председателем горисполкома.
— Еще бы! Я в нее непосредственно душу вложил… Когда-нибудь оценят…
— Все же крута она, Федя, больно уж крута, — заметила Антонина Леонтьевна.
— Что вы! — заступился за хозяина гость. — Ступени нормальной высоты.
— С годами, Игорь Александрович, лестницы да плохую погоду сильнее чувствуешь, — ответила хозяйка мягко.
— Не догадался я, мать, фуникулер построить, — вставил Тавровый. — Непосредственно для тебя.
Антонина Леонтьевна грустно усмехнулась:
— Пятьдесят лет пролетело. А где они? Словно кто-то другой жил, а мне знай годы отсчитывали.
— Мамочка, ну что за мысли! — заметила укоризненно Ира.
— Действительно! — Федор Гаврилович потянулся к графинчику. — Ты гостю пирога подкладывай. Еще стопочку, Игорь Александрович!
Соболь не отказался.
Федору Гавриловичу принесли вареную рыбью голову — он страшно любил высасывать мозг. Алеша, крутившийся возле стола, то и дело взбиравшийся на колени к матери или к бабушке, увидел на тарелке деда разверзнутую рыбью пасть. Мальчик сделал очень серьезное лицо и, указав на тарелку пальцем, произнес:
— Иба-кит.
Все рассмеялись.
Хозяин снова взял графинчик.
— За моего внука, Игорь Александрович, за такого пострела грешно не выпить.
Разговор покатился дальше, то совершая головокружительные повороты, то расщепляясь на рукава, то снова сливаясь в единое русло. Теперь Соболь часто обращался к Ире. Он посадил к себе на колени Алешу, забавлял его, и это обстоятельство постоянно давало молодым людям повод обмениваться шутками. Ира развеселилась. Антонина Леонтьевна радовалась хорошему настроению дочери и всему этому удачному вечеру.
После чая Федор Гаврилович ушел к себе в кабинет, прилечь. Вскоре и Антонина Леонтьевна на некоторое время оставила молодых людей, отправившись по своим делам на кухню.
В начале вечера Ира не привлекла внимания Соболя. Он заключил лишь мимоходом, что, судя по ее поведению (она занималась только сыном и не участвовала в разговоре между хозяевами и гостем), дочка Тавровых существо замкнутое и скучное. Но по мере того как настроение Соболя поднималось, по мере того как он забывал о случившемся в лесу, по мере того как Ира, втягиваясь в общую беседу, загоралась оживлением и веселостью, по мере того как он и она обменивались замечаниями, шутками, взглядами, то откровенно изучающими, то смело подзадоривающими, — Ира начинала сильнее и сильнее нравиться ему.
Так порой случается, когда человек слышит какую-нибудь новую песню. Сначала она совсем не трогает его, кажется ему некрасивой, чужой, холодной. Но вот он прослушал ее во второй, в третий раз, запомнил, пропел сам — и песня открывается ему. Теперь, наслаждаясь и окрыляясь ею, человек без конца повторяет ее.
Соболь не собирался влюбляться — перед ним была замужняя женщина, мать. Но он любовался Ирой: гибкостью ее движений, густым потоком русых с медным отливом волос, живым, тонким, приятно веснушчатым лицом, заразительным, дразнящим поблескиванием быстрых смеющихся глаз.
Ему хотелось понравиться. Желание нравиться всегда самопроизвольно возникало в нем в присутствии молодых женщин.
Он не ставил перед собой никакой цели, не думал, зачем ему это нужно. Он просто хотел нравиться, и только.
Ира рассказывала о разных происшествиях в техникуме. На Соболя повеяло атмосферой студенческой жизни. Он сам почувствовал себя студентом и тоже увлеченно болтал о своем институте, своих чопорных или чудаковатых, рассеянных или придирчивых, добродушных или мелочных преподавателях и профессорах. Ему то и дело вспоминались старые студенческие шутки и всякие милые глупости, в которых студент непременно выставляется безнадежным лентяем и вертопрахом. Пропел сложенную в его институте шуточную песенку о студенте-неудачнике. Она пелась на мотив песни «Раскинулось море широко», пародировала ее: бедняга студент срезался на экзаменах и, не выдержав ударов судьбы, окончил на этом расчеты с жизнью.
Ира смеялась так, что у нее на глазах тоже слезы блеснули.
А потом веселье их разом оборвалось.
Они заговорили о книгах. Ира сказала, что недавно прочла «Брат мой, враг мой» Митчела Уилсона. Соболь ответил, что не мог достать эту книгу, и попросил ее у Иры на недельку. Они прошли в ее комнату.
Доска с наколотым на нее чертежом продолжала лежать на письменном столе. Пока Ира копалась в книжном шкафу, Соболь пробежал по чертежу рассеянным взглядом. Вдруг какое-то слово, написанное тушью в нижнем углу листа, задело его внимание. Он вернулся к нему и прочел: «Овинская И. Ф.»
— Это ваш чертеж? — спросил он.
— Вы сомневаетесь? Это что же, комплимент или наоборот?
— Чертеж прекрасный.
— А по-моему, бездарная мазня.
Ира уже шла к нему с книгой. Он кивнул на спецификацию чертежа и сказал:
— У нас в депо секретарем партбюро тоже Овинский. Интересная личность.
— Чем? — спросила она, странно изменившись.
— Абсолютно юморонепроницаем, прямо-таки печальный демон, дух изгнанья. Вы не имеете к нему отношения?
Он задал свой вопрос без всякой задней мысли. Просто спросил — и все. И он не сомневался, что совпадение фамилий случайно.
Ира сделала порывистое движение к доске, словно собиралась тотчас же снять чертеж. Но она не сняла его. Остановив себя, отдала гостю книгу и сказала холодно:
— Да, имею.
Молодые люди вернулись в столовую. Вскоре Ира объявила, что надо укладывать Алешу. Они обменялись еще несколькими фразами, которые были столь же остроумны, как и те, что они произносили до сцены у чертежной доски, но которые сейчас уже не смешили. Ира попрощалась. Лицо ее имело то сосредоточенное и тоскливое выражение, какое бывает у человека, почувствовавшего, что у него снова заныл больной зуб.
Дорогой Соболь утвердился в мысли, что Ира порвала с мужем и что мужем ее является именно Овинский, секретарь партбюро депо. Во-первых, за весь вечер у Тавровых не проронили ни слова о муже Иры, во-вторых, даже в воскресенье его не было с семьей.
Соболь был слишком молод и слишком эгоистичен, чтобы проникнуться пониманием трагедии, которая могла таиться за его открытием. Собственно, он не видел и не пытался увидеть этой трагедии. Разошлись — ну и только.
К Овинскому Соболь не питал каких-либо недобрых чувств. Но Ира запомнилась ему такой, какой она была в лучшие минуты вечера, и, конечно, угрюмый, желчный Овинский, выглядевший много старше своих лет, по убеждению Соболя, не стоил ее. Да и обстановка дома Тавровых никак не вязалась с подвижническим обликом Овинского. В Соболе даже шевельнулось какое-то ревнивое чувство — как посмел Овинский вторгнуться в этот дом: здесь все предназначалось для людей совсем не его типа и не его круга.
Соболю вспомнилась вдруг его мать, ее гордая, полная подчеркнутого достоинства и снисходительности к другим, осанка, ее слитность с тем особенным комфортом и шиком жизни, который она ценила и который умела создавать у себя.
Потом мысли его вернулись к семье Тавровых. «Вот недурная пристань для тебя». Но, едва подумав об этом, он рассмеялся: «Увязнуть в Крутоярске! Спаси меня боже!»
Ему представилось, что будет через несколько лет. Вот он расхаживает по своей свердловской, нет, московской квартире. К подъезду подкатила черная широконосая машина. Это за ним… Потом обширный кабинет в здании министерства. А может, и в здании… Соболь проводит совещание…
Он мечтал до самого Крутоярска-второго и с сожалением покинул вагон.