Владимир Гуляев – Солдатская Любань. 1942 (страница 3)
Война
Война была ожидаема, но, всё же, начавшись 22 июня 1941года, прогремела громом среди ясного неба.
Войны и лихие времена не обошли стороной и эти два сибирских села: Шелаболиху и Новообинцево. В каждую семью постучала костлявая и провела своей косой. Побывала и в моей родне.
В Первую мировую войну погиб Савелий Сергеевич Гуляев (1890-1914). Имел сына.
В Гражданскую войну (1918-1920) были призваны в Красную Армию ещё два Гуляевых: Архип Сергеевич (1897-1970) и мой дед – Леонтий Сергеевич (1900-1953). Архип был контужен на Польском фронте и вернулся инвалидом (стал почти глухим от разрыва снаряда), Леонтий отделался лёгким ранением в левую ногу. Потом были сложные годы коллективизации и становления колхозов. Подрастали дети, часто слушавшие вечерами военные рассказы отцов, а днём в свободное от полевых работ время игравшие в «белых» и «красных» деревянными саблями и ружьями. И никто из них не знал, что где-то уже готовятся планы и на их судьбы, льются свинцовые пули, точатся болванки снарядов и гранат…
Ещё не совсем забыли люди потери родственников в тех войнах, а тут пришла новая страшная весть о войне с Германией: «В 3 часа 15 минут утра 22 июня 1941 года началось вторжение в СССР». Фашистские самолёты бомбардировали Киев и Минск. В тот же день войну Советскому Союзу объявили Италия и Румыния, союзники Германии, 23 июня – Словакия, а 27 июня – Венгрия.
Почти все сельчане были на полевых работах и на покосе за рекой, но уже после полудня в центре села Новообинцево, у сельсовета, организовался митинг с представителями райвоенкомата. Объявили фамилии наших сельчан, которые сразу после митинга считались мобилизованными и направлялись на фронт.
В первых эшелонах мобилизованных сибиряков (1941 года) ушли на фронт и мои родственники из поколения дедов: Леонтий Сергеевич Гуляев (04.05.1900-20.10.1953) – мой родной дед по отцу, Фёдор Сергеевич Гуляев (1902-1995), Семён Дмитриевич Кечин (1907-12.04.1942) – мой родной дед по матери, Иван Гаврилович Калинкин (1905-1988), Александр Иванович Григорьев (1912-1981), Иван Яковлевич Гулимов (1904-…), Яков Петрович Кечин (1913-…), Прокопий Петрович Кечин (1904- 1943), Владимир Петрович Кечин (1924– 1944), Прохор Сергеевич Гуляев (1896–пропал без вести в 1942-м). Синельников Кирилл Афанасьевич (09.06.1909– 02.03.1995)
Подвиги, совершенные ими, были отмечены государственными наградами и вошли в Летопись победителей.
Мобилизация. 1941-й
Леонтий Гуляев, придя домой из конторы колхоза, швырнул фуражку на лавку у печи и сказал куда-то в угол избы, не глядя на жену:
– Всё, Паша, немчура опять войну затеяла! Стало быть, на днях мобилизуют. Это не гражданская буча будет, прольётся, похоже, крови много. Ладно, что сыны ещё пацаны, может, и минует их лихо. А мне надобно будет собираться.
Прасковья, жена Леонтия, охнув, опустилась на лавку, поднеся к лицу кончик платка, зажатого в левой руке.
Она молча посмотрела на мужа, как бы говоря ему: «А как убьют? Чё делать-то будем?».
Паша всегда мало разговаривала, такой у неё был характер – неразговорный, но все родные понимали её с полувзгляда, с полуслова.
Леонтий понял её, и ему стало жаль эту маленькую, робкую, всегда спокойную женщину. Он, возможно, впервые увидел всю её беззащитность и осознал, что дороже этой женщины, матери его четверых детей, у него нет! Хотелось сказать какие-нибудь ласковые слова, но не в его характере было нюни распускать.
Он просто присел рядом, обнял её крепкой мускулистой рукой:
– Нет, Паша, не убьют! Вернусь я, Паша, вернусь.
Сказал и как-то сам себе поверил, что не могут его убить на войне, не его это время! Не его! Ничего, они и не такое преодолевали, хоть в Гражданскую войну, хоть в годы коллективизации: вилы всегда заточены были да берданка заряжена.
Деревенские мужики, получившие повестки в самые первые дни войны, собирались в центре села, прощались с жёнами, детьми и родственниками, усаживались в кузов полуторки, чтобы ехать в Барнаул на призывной пункт. С ними уехал добровольцем младший брат Леонтия – 39-тилетний Фёдор, работавший заведующим Шелаболихинским «Заготзерном».
После отъезда мужиков как будто образовалась в деревне пустота. Видимо, и природа почувствовала беду, потому что и птицы стали щебетать, а не в полный голос петь да насвистывать, солнце хоть и пекло, но казалось, что светит через хмарь.
Через полтора месяца, в августе, и Леонтий отправился на фронт. В то время уже начали приходить похоронки в ближайшие деревни.
Рано утром Прасковья затопила печь, испекла шанежки. Дети тоже проснулись рано, расселись за столом все, всей семьёй, что было в последнее время не так часто. Леонтий сел, как всегда, в торце стола.
– Ну вот, сыны, такие дела, война, значит. Посидим, позавтракаем все вместе на дорожку. Может, и не свидимся более. По-разному мы жили: и хорошо, и не очень, но дружно, как деды наши жили дружно и уважали свой род, Гуляевых, да и к другим людям не врагами были. Так и вы живите далее. А бог даст, свидимся! Ну а нет, то помнить будете, – сказал он.
Шанежки ели молча, макали в мёд и запивали молоком. Все понимали, что отец может погибнуть. Одна маленькая Мария была радостная, видимо оттого, что все были рядом, и солнечное утро своими теплыми лучами играло по комнате.
Провожала Леонтия вся большая родня: жена с детьми, старшие братья Прохор и Архип, каждый со своим многочисленным семейством. Прохору было уже сорок пять лет, а Архипу – сорок три, но на фронт его уже не призвали; в Гражданскую получил он сильную контузию, почти глухой стал после того.
– Эх, Лёва, повоевал бы и я с тобой, как тогда в Гражданскую, да, видимо, не возьмут.
– Нет, брат, точно не возьмут. Здесь давай в деревне будь. Своих пацанов подымай да за моими приглядывай, – громко прокричал Леонтий Архипу на ухо. – Давай, Архип, прощаться будем.
Молчаливый Прохор протянул Леонтию руку, обнял крепко да разговорился:
– Прощай, брат Лёва! Фёдор уже воюет, вот и тебе время подошло. Если что, зла не держи, мало ли что было! Береги себя насколько можно! Бог даст, свидимся! Я, видимо, тоже скоро призовусь, заявление уже написал в военкомат. О детях не беспокойся, мы с Архипом да с жёнками присмотрим за ними. Да и в деревне почти все – родственники, так что обижены не будут. У меня самого семеро, а как на фронт уйду, тоже люди помогут им, поди. Вот такие, брат, дела.
– И ты, Прохор, на меня не обижайся. Вроде в мире жили, но если есть обида – не держи!
Полуторка с сидевшими в кузове мужиками из соседних сёл уже стояла у сельсовета в ожидании новообинцевских новобранцев. Прощался с семьёй Леонтий не долго: не любил он эти нежности разводить, но защербило что-то в груди, заныло.
Чтобы не затягивать время прощания, он быстро обнял жену, крепко пожал руку старшему сыну Николаю, потрепал по плечу среднего Фёдора, прижал к груди младшего Геннадия, пятилетнюю дочку Марусю, которую он нёс на руках от самого дома, поцеловал, погладил по голове, поставил на землю и повернулся к сыновьям:
– Матери, сыны, помогайте, а Марию не обижайте. Вернусь – проверю!
С этими словами он забрался в кузов отъезжающей полуторки. Пыль, поднятая её колёсами, какое-то время ещё висела облаком, скрывая силуэты уезжавших мужиков.
Многие из них так и исчезли в той пыли военных дорог навсегда. И пыль толстым слоем засыпала их следы. Только память осталась в семейных альбомах и фамилии на плитах мемориала в центре села…
Полуторка тряслась и подпрыгивала на ухабах дороги, раскачиваясь из стороны в сторону. Мужики, молча куря самокрутки, зажатые в кулаке, думали каждый о своём. Оглядываться не хотелось, смотреть вперёд тоже особого желания не было.
Страха Леонтий не испытывал, была какая-то тревога, щемящая в груди, какое-то волнение, как перед грозой, когда начинала беспокоить раненая ещё в Гражданскую левая нога. Вспомнился старший брат, Савелий, погибший в Первую мировую войну. Савелий, молодой и красивый, с белокурыми кудрявыми волосами, высокий и широкоплечий, похожий чем-то на брата Фёдора. Тогда он тоже уехал с несколькими мужиками на подводах на ту войну, которая была далеко, да и не вернулся. Не вернулись с войны в деревню ещё мужиков тридцать. Леонтий многих знал и помнил.