Владимир Гуляев – Солдатская Любань. 1942 (страница 2)
А за окном цвели ЦВЕТЫ!
1985
Февраль 1945
Февральским морозным утром 1945 года Леонтий сошёл с поезда на вокзале города Барнаула, вдохнул полной грудью родной сибирский воздух.
Почти три с половиной года не был он дома. Три долгих военных года! Казалось, что прошла целая вечность.
Его никто не встречал, он специально не стал сообщать о своем приезде домой из госпиталя, где ему на целых шесть месяцев дали увольнение в запас после трехмесячного лечения! Шесть месяцев тишины, без войны! Шесть месяцев без стрельбы и потери боевых товарищей! Шесть месяцев дома, с женой и детьми!
Какое-то время Леонтий стоял, не двигаясь, наслаждаясь привокзальным городским шумом. Из-под его расстегнутой шинели виднелись две блестящие медали «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». Только сейчас, только здесь в Барнауле, он ощутил, что война далеко, а дом близко – вот он, рядом, каких-то девяносто километров! «Как долго я не был дома! Целую вечность! Манька–Марийка, дочка, уже во втором классе. Генке – шестнадцать! А Фёдор с Николаем вообще уже мужики! Николай даже повоевал, по инвалидности комиссован, но, главное живой. Скоро-скоро свидимся!» – мысли вихрем неслись в голове.
Мимо пробегали гражданские, встречавшие своих солдат, военные, прибывшие, как и он, из госпиталей: кто-то в увольнение, а кто-то и совсем, по инвалидности, на костылях. Суета вокзала его радовала, где-то рядом в этой суетной толпе смеялись и плакали, но это были слёзы встречи, слёзы радости.
Из первых двух вагонов выносили на носилках тяжелораненых, эвакуируемых в барнаульские госпитали; для многих из них война, возможно, уже закончилась. «Ну, что же, до июля побуду дома, а там видно будет, может и война кончится, а нет – так на фронт! А сейчас бы самое время перекусить да попутку до деревни или хотя бы до Павловска поискать», – подумал Леонтий и, прихрамывая на левую ногу, опираясь на палку-трость, вышел на привокзальную площадь.
На площади было людно, поодаль стояли конные подводы из саней-розвальней и саней–кошёвок да пара полуторок, наполовину крытых брезентом. Некоторые возчики, одетые в длинные тулупы, были явно издалека. В надежде встретить знакомых Леонтий подошёл к группе пожилых возчиков, куривших самокрутки.
– Привет, мужики!
– И тебе, солдат, доброго здравия!
– Что, всё? Отвоевался, слава Богу? Али как?
– Али как! Вот, как бы в отпуск домой на полгода. Из госпиталя.
– Ну, это, слава Богу, живой остался! А там, глядишь, и война закончится, по ходу дела к лету фрица задавим. Кончилась его сила. Припёрли мы его к стене-то. Так, солдат?
– Похоже так. Но уж больно он сопротивляется, сволочь!
– Да и народу-то сколько положил! У нас в деревне в каждом доме почти похоронка. А где и две! Вот такие дела!
Мужики некоторое время курили молча.
– А ты сам-то с какой стороны будешь?
– Из-под Шелаболихи я, из деревни Новообинцево. Думал, может, кто из земляков среди вас есть. Или из ближней деревни, или из Павловска.
– Да был здесь один из-под Павловска, из Рогозихи вроде. Кого-то привёз встречать тоже. Вон его сани стоят у чайной, а сам-то, наверно, для согреву зашел чарочку принять.
– Где воевал-то?
– Под Ленинградом. С января сорок второго всё там, под Ленинградом.
– Долго в госпитале-то пролежал?
– С начала сентября сорок четвёртого.
– Долго, однако! Серьёзное ранение.
– Да, в бедро и в колено попало. Третий раз за войну. Два раза-то более-менее, а вот в третий раз – хорошо задело. И, главное, опять в левую ногу, как на Гражданской. «Везучая» нога!
– Да уж!
– Ну ладно, мужики, спасибо вам!
– За что спасибо-то? Это тебе, солдат, спасибо за службу твою.
– Прощевайте! Пойду в попутчики проситься, авось повезёт.
– Да повезёт, куда он денется-то!
Леонтий направился к чайной. В прокуренном зале, пропахшем пивными парами, несколько небольших компаний мужиков решали насущные вопросы за кружкой пива. За крайним столиком сидел мужичок в сером тулупе, перед ним полстакана с водкой, шматок сала с луковицей и хлеб. Это явно был тот возчик из Рогозихи, он-то и нужен был Леонтию.
– Привет, земляк!
– И тебе, солдат, не хворать. – Мужик степенно допил водку, закусил.
– Ты ведь, земляк, из Рогозихи будешь?
– С Рогозихи. А ты вроде как не с нашей деревни. Откуда знаешь про меня-то?
– Да мужики там, у вокзала, сказали. А я из Шадры, из Новообинцево, значит. Вот напроситься хочу к тебе, до Павловска добраться. А там уж я и пешком до деревни или в попутчики попаду к кому-нибудь.
Мужик, не торопясь, завернул сало, остатки хлеба и лук в тряпку, сунул сверток в карман тулупа:
– Я то что? Вот председатель даст добро – так, по мне, и поезжай.
Перекусить Леонтию не удалось.
Они вместе с возчиком вышли из чайной и направились к саням, количество которых заметно поубавилось – разъехались.
– Вона и председатель с супругой идут. Она у него на курсах каких-то была в Новосибирске. Поговори с ним, мужик он нормальный, тоже бывший фронтовик.
От вокзала к ним подходили женщина и мужчина. Мужчина немного прихрамывал. «Видимо, тоже ранение в ногу было», – подумал Леонтий.
– Добрый день, председатель! Земляка до Павловска не подбросите? Своим не стал сообщать, нежданно решил приехать.
– Из Шадры он, из Новообинцево.
– Добрый-добрый, надеюсь! Отвоевал, значит.
– Нет ещё, на полгода, до июля на излечение еду. Фамилия моя – Гуляев. Леонтий Сергеевич.
– Ну, что ж, усаживаемся в сани, а по дороге и поговорим. Не поспешая, часов пять до Павловска будет, так что время есть наговориться.
Застоявшаяся лошадь резво взяла с места, быстро перейдя с шага на мелкую рысь.
– Добрая лошадь – легко идет.
– А ты где воевал-то, Леонтий Сергеевич?
– С января сорок второго всё под Ленинградом да около него. Вначале в кавалерии, а потом стрелком, пешим ходом да ползком.
– Да!… Не сладкое дело – война! Страшная и жестокая.
– А ты, председатель, видать, тоже фронтовик?
– Был фронтовик. А вот весной сорок второго уже и отвоевался. Комиссовали вчистую.
На этом недлинный разговор двух солдат и закончился, до самого Павловска Леонтий и председатель перебросились ещё несколькими короткими фразами: не любили фронтовики о войне говорить, не любили и не хотели. Укутанные в тёплые тулупы, под размеренное покачивание саней, мерный скрип полозьев о снег, похрапывание лошади, попутчики периодически погружались в короткий сон.
К вечеру въехали в Павловск. В центре села остановились, чтобы размять ноги.
– Леонтий Сергеевич, я вот спросить тебя хочу: а Николай Леонтьевич из Шелаболихи, случаем не твой сын?
– Николай? Мой. Старший сын. А, что?
– Да дельный парень! Сейчас он – первым секретарём райкома комсомола работает в Шелаболихе. Серьёзный и деловой парень! Отличный будет из него руководитель и хозяйственник! Я как-то в городе на совещании с ним познакомился. Боевой парень, он тогда ещё с костыльком ходил, прихрамывал. Да мы многие так, война пометила навсегда.
– Да, пометки на всю жизнь получились. Ну, спасибо тебе, председатель! Приятно слышать хорошее о сыне! Ну и спасибо Вам, что подвезли! Может, ещё и встретимся!
– А в Павловске-то есть кто? Свои?
– Есть! Переночую, а завтра и дома буду!
…На следующий день, ближе к полудню, Леонтий вошёл в родную деревню. То ли показалось ему, что солнце светит ярче, а воздух чище и мягче, а от снежных сугробов исходит такая легкость, какую он уже давно не испытывал, что хотелось бежать вприпрыжку, как в далёком детстве, то ли на самом деле было так. Комок подкатил к горлу, сердце застучало быстро-быстро, готовое выскочить и бежать впереди него, глаза увлажнились. Такого с ним ещё не бывало, а если и было, то когда-то давно-давно, в другой жизни, да затерялось, затёрлось и позабылось…