Владимир Губарев – Круглый год. Сборник. 1974 (страница 19)
Лют, беспощаден в боях матрос.
Бывало, друзья к матросу:
— Ты что же, сердца, никак, лишился?
Отвечает друзьям матрос:
— Нет сердца — в волнах оставил.
Нелёгкие годы провёл матрос. Ранен, контужен, увечен, калечен, снарядами сечен, минами мечен.
Но жив, не убит матрос.
— Я вернусь в Севастополь! Я вернусь в Севастополь!
Вяз в болотах, тонул на переправах. Дожди исхлестали. Кожу сдирал мороз.
Устоял, не погиб матрос.
До Волги дошёл матрос. От Волги шагал матрос. Дрался под Курском. Путь пробивал к Днепру. Славу матросскую нёс, как факел.
Слово сдержал матрос. Вернулся в родной Севастополь.
8 апреля 1944 года, опрокинув фашистов, советские части ворвались в Крым. А месяц спустя, 9 мая, штурмом вошли в Севастополь и фашистов сбросили в море.
Вернулся матрос в Севастополь.
— Здравствуйте! — крикнул он морю и солнцу.
— Здравствуйте! — крикнул он бухте Северной, бухте Южной.
— Здравствуйте! — крикнул бульвару Приморскому, Графской пристани.
— Привет вам, курган Малахов, Карантинная бухта, Корабельная сторона!
Слово сдержал матрос. Вышел он к морю. На флагштоке у Графской пристани бескозырку, как флаг, повесил.
Отдали волны матросское сердце. Трепетно вынесли на руках.
Алымов С. Родной Севастополь
РОДНОЙ СЕВАСТОПОЛЬ
Воскресенская 3. Городская булочка
Шла я в школу на читательскую конференцию.
Весеннее солнце обожгло сугробы, они спеклись, почернели; на асфальтовых подсохших дорожках суетились воробьи, а в школьном саду старшеклассники белили стволы яблонь.
Вошла в школу в праздничном настроении. Сняла пальто и, вешая его на крюк, увидела урну с мусором, из которой торчала... надкусанная булочка. Весь праздничный настрой как ветром сдуло. Лестница на пятый этаж в актовый зал показалась мне бесконечно длинной.
В зале собрались пионеры. В белоснежных рубашках, с алыми галстуками, нетерпеливые, подвижные, они переговаривались, шутили. И моментально смолкли, когда мы с библиотекарем вошли в зал.
Долго я не могла начать говорить. Вглядывалась в лица ребят. Глаза у всех были ясны, широко раскрыты и безмятежны. А передо мною в памяти возникло лицо Катеньки...
И я начала свой разговор об этой девочке, с которой познакомилась в поезде в дни войны в начале 1944 года... Затемнённый Мурманск, почти полностью разрушенный вражескими бомбами, запах гари, мрачный вокзал, силуэт поезда с наглухо зашторенными окнами.
Поезд шёл из Мурманска в Москву.
Моим соседом по купе оказался морской офицер, на чёрном кителе поблёскивали ордена Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны, медали; на правой стороне груди нашита продолговатая золотистая полоска — знак тяжёлого ранения в бою. Рядом с ним сидела девочка лет семи-восьми. Я спросила, как её зовут, она молча прильнула лицом к руке отца.
— Катенька, — ответил за неё капитан. — Моя Катенька, — повторил он с грустью.
Проводница принесла чай. Позвякивание ложечек в стаканах словно вернуло девочку к жизни. Она рассмеялась и стала тормошить отца:
— Папочка, давай скорей, скорей!
Капитан снял с верхней полки чемодан, вынул хлеб, колбасу, сыр. Все продукты были аккуратно завёрнуты и тщательно уложены в чемодане, как это умеют делать только моряки. Я тоже вынула из сумки съестные припасы, и мы принялись за ужин. Капитан не спеша отрезал ломтики хлеба. Девочка тоненькими прозрачными пальцами торопливо собирала крошки. Вагон дёрнуло, и они просыпались на подол. Катенька внимательно и сосредоточенно искала каждую крошечку и клала в рот. Ела в какой-то спешке, почти давясь, но вдруг сникла и жалобно произнесла:
— Ой, не могу больше, а всё хочется съесть.
Она несколько раз порывалась достать со дна выпитого стакана лимон, но отец взглядом останавливал её.
— А теперь спать! — решительно сказал он. — Платье и ботинки не снимай.
— Хорошо, — покорно согласилась Катенька, — только вы выйдите, пожалуйста, в коридор.