Владимир Гриньков – Приснись мне, убийца (страница 43)

– А? – поднял глаза Большаков.

– Что с Козловым, я спрашиваю.

– Под присмотром врачей.

– Плох? – сказал понимающе Хургин.

– Да.

Большаков сгреб фотографии в конверт, конверт спрятал в сейф.

– Его эти истории окончательно доконают, – сказал Хургин.

– Вы мне хотели что-то сказать, – напомнил Большаков.

Он не мог говорить о Козлове спокойно.

– Теперь уже окончательно понятно, что это не он, – сказал Хургин. – То есть он лично в этом не участвует. Но как-то связан с происходящим.

– Интересная мысль, – признался Большаков. – Как это она раньше мне в голову не приходила?

Произнесено все было очень спокойно и деловито, но Хургин уловил тщательно скрытую издевку. Он сделал вид, что не обиделся.

– Вольский, научный руководитель Козлова, предположил, что есть какой-то фактор, внешняя сила, воздействующая на Олега. Причем, по его мысли, эта сила может быть вовсе не материальной.

– Дух, – предположил Большаков. – Телепатия. Обычное дело. Я и сам этим иногда балуюсь.

– Вы напрасно иронизируете.

– Я не иронизирую! – неожиданно взорвался Большаков. – Мне вовсе не до шуток сейчас! У меня каждую неделю по нераскрытому убийству прибавляется из-за этой сволочи.

Он даже побагровел – так сильно кричал. Он был готов сейчас выставить доктора за дверь.

– Вам в это трудно поверить, но Вольский, по-моему, прав, – торопливо заговорил Хургин. – Это единственный способ для нас – проверить, что подобное действительно существует.

– Что существует? – крикнул Большаков. – Телепатия?

– Я не говорю сейчас о телепатии. Просто внешнее воздействие. Я много нового узнал о Козлове. Вы знаете, что он очень восприимчив? Впечатлительный, у него все на эмоциях. Понимаете? Не от разума идет, а от чувств. И это означает – что?

– Что? – зло спросил Большаков.

– Он способен впитывать информацию, чувства, да что угодно. Он как чувствительное принимающее устройство. Что-то подобное и вы испытываете, наверное…

Большаков при этих словах дернул головой, будто его пронзило током. Хургин заметил это и добавил успокаивающе:

– Ну не совсем именно так вы все чувствовали. Не так отчетливо, грубее. Но все равно похоже. Я поясню. Вот вы заходите в помещение, где много людей собралось. Они, эти люди, к вам относятся негативно. Не любят вас за что-то. И вот когда вы вошли, они все разом оборачиваются и смотрят на вас, но никто ни слова не произносит. Просто смотрят – и все. А вы недоброжелательную атмосферу все равно чувствуете. Она будто в воздухе разлита. Ну, бывало такое с вами? А?

Большаков мрачно молчал.

– И под этими их недоброжелательными взглядами вам так неуютно становится, так плохо, что даже дыхание перехватывает. Ведь испытывали такое? Правда?

– Ну, допустим, – процедил сквозь зубы Большаков.

– Вот видите! – торжествующе произнес Хургин. – Ведь никто из присутствующих и слова не промолвил, а вы ощутили эту недоброжелательность. Она вошла в вас, вы ее ощутили в себе. То же самое происходит с Козловым.

И опять Большаков вздохнул. Одно упоминание о Козлове выводило его из себя.

– Хорошо, допустим, – сказал он после долгой паузы. – И что дальше?

– Надо искать!

– Что искать?

– Причину происходящего с Козловым!

– И вы думаете, найдете эту причину?

– Надеюсь.

– А она есть?

– Есть, – твердо сказал Хургин. – Я за последнее время разговаривал со многими людьми, знавшими Козлова. Такие, знаете, беседы – иногда просто ни о чем. И вот постепенно складывается картина. Каждый разговор – будто часть мозаики, я эту мозаику составляю, составляю, и вдруг получается картина, портрет. Я в этот портрет всматриваюсь и вижу, что уже близок к разгадке. Что-то было во всех этих разговорах такое, что способно нам открыть глаза на происходящее.

– И что же это?

– Не знаю, – пожал плечами Хургин.

Он даже в первый момент смутился, но почти сразу горячо заговорил:

– Что-то было! Уверен! Я сейчас все эти разговоры перебираю в памяти и вижу, что где-то прошел мимо разгадки! Что-то такое в разговоре промелькнуло, чему я не придал значения или не так истолковал, но я был близок к этому, совсем рядом прошел.

– Будете искать?

– Да.

– Желаю удачи.

Опять в голосе собеседника Хургин услышал издевку. И, наконец-то обидевшись, доктор сказал упрямо:

– Да, буду искать!

– И вы даже знаете, где надо искать? – изобразил интерес Большаков.

– Где-то совсем в недавнем времени. Месяца три назад, не больше. Что-то тогда в его жизни произошло.

– Что же именно?

– Не знаю. И допускаю, что и сам Козлов этого не знает. Надо еще по его окружению пройтись. Кто-то рядом с ним должен быть. Тот, кто на него воздействует.

– Это конкретный человек? Или дух? – позволил себе улыбнуться Большаков.

– Думаю, конкретный человек.

– Кто-то из тех, кого мы знаем?

– Трудно сказать. Возможно, что и нет.

Помолчали. Хургин выглядел печальным.

– И еще в его детстве я хочу покопаться, – сказал он после долгой паузы. – Может, там еще что-то выплывет.

– А что, есть конкретные мысли?

– Нет, – честно признался Хургин. – Но детством стоит заняться. Те годы для Козлова имеют значение. И он считает, что только то, что с ним в детстве происходило, – это и была настоящая жизнь.

– Он сам вам об этом сказал?

– Нет. Просто я обратил внимание, что в его фотоальбоме собраны только детские фотографии. Понимаете? Нет снимков из его, например, студенческой жизни.

– Почему?

– Я тоже этим вопросом задался. И даже у его товарищей по институту интересовался. Они сказали, что Козлов эти снимки никогда не брал, даже если он сам на них присутствовал. Они не представляли для него ценности. Не интересовали. Только то, что было в детстве, интересно. Тогда еще была жива мать. Другая жизнь. Хорошая жизнь. Там, при матери, он и был настоящим. А теперь все не то. И никто ему не нужен. Ушел в свою латынь, как в монашеский скит. Спрятался, скрылся от людей. Так что его детство – тоже очень интересная пора. Может быть, там разгадка всего?

– Вы так думаете?

– Не уверен, – признался Хургин. – Но кто знает? – Он наконец согнал с лица выражение задумчивости. – Я хотел бы поговорить с Козловым.

– О чем? – вскинулся Большаков.