Владимир Гриньков – Приснись мне, убийца (страница 22)
– Я нить разговора теряю. Вот слушаю вас сейчас и не могу за словами уследить.
– Скажите, а как вы общаетесь со своими близкими? – неожиданно подключился к разговору до сих пор безмолвный Хургин.
Козлов медленно обернулся и посмотрел на доктора.
– Вы женаты? – спросил Хургин.
– Нет.
– У вас есть близкие друзья?
– Нет.
– Ну хоть кто-нибудь, с кем вы встречаетесь достаточно часто?
– Вольский.
– Это кто?
– Профессор. Мой научный руководитель.
– Вы ему симпатизируете?
– Да.
– И у вас хорошие отношения?
– Не совсем.
– Почему?
– Из-за моей диссертации, наверное.
– А что такое с вашей диссертацией?
– У меня пропал интерес к работе.
– Апатия, да? Ничего не хочется делать?
– Да.
– И начались конфликты с этим вашим профессором, – сказал понимающе Хургин.
– Да.
– Давно?
– Нет, не очень.
– А точнее можно определить этот срок?
– Два месяца, наверное.
– Два месяца, как вы поссорились? – уточнил Хургин.
– Нет, поссорились мы совсем недавно.
– А что такое вот этот ваш срок – два месяца?
– Два месяца назад у меня пропал интерес к работе.
– Вот так сразу?
– Да.
– В одно мгновение? – не поверил Хургин.
– Да.
– Проснулись в одно утро и решили, что все?
– Что – все? – переспросил Козлов и даже наморщил лоб, пытаясь сообразить, что к чему.
– Мы говорили о вашей диссертации, – напомнил Хургин. – И о том, что у вас пропало желание работать над ней.
– Ах да, – вспомнил Козлов.
– Так почему вам не хотелось над ней работать?
– Не знаю. Не могу объяснить.
Козлов неожиданно приподнялся на стуле и горячо заговорил:
– Вы должны во всем разобраться! Я вижу ваши глаза, такие глаза бывают только у умных и благородных людей, и я вам верю! Это так просто – выслушать меня и понять, что я говорю правду!
Он резко опустился на стул и закрыл глаза, почему-то покраснев.
– Что я говорю! – произнес после паузы. – Простите меня. Это какой-то бред. Все происходит помимо моего желания. Я хочу сказать одно, а на деле получается совсем другое.
– У вас когда-нибудь черепно-мозговые травмы были?
– Нет.
– И в детстве?
– И в детстве.
– И еще вопрос: вы пьете?
– Вы об алкоголе говорите?
– Да.
– Почти не пью.
– Почти – это как?
– А норма какая?
– Рюмка.
Козлов отвечал как автомат. На лице эмоции практически не отражались. Хургин выразительно посмотрел на Большакова. Тот кивнул в ответ и вызвал конвой. Козлова увели.
– Каков фрукт! – сказал Большаков. – Что скажете?
– Скажу, что требуется серьезное обследование.
– А предварительно?
– Затрудняюсь что-либо сказать.
Большаков почти разочарованно посмотрел на доктора.
– И все-таки, – пожал плечами Хургин. – Что-то из симптоматики, конечно, есть. Заторможенность, обрывочность мышления, внутренний разлад, конфликты с окружающим миром.
– Так он болен, по-вашему? – не поверил Большаков.
– Есть вещи, которые заставляют посмотреть на него внимательнее, – сказал осторожно Хургин. – Если у него пустота в голове, он плохо понимает, о чем ему говорят, хочет сказать одно, а вместо этого получается другое – это типичное проявление синдрома Кандинского-Клерамбо. И, возможно, у него определят-таки шизофрению. Но… – Хургин развел руками. – Есть один момент, который заставляет меня усомниться в болезни этого человека.