Владимир Границын – Линия Крови (страница 26)

Однажды, в один из темных, бесконечно долгих вечеров поздней осени последнего года девятнадцатого века, в окно дома Дмитриевского приходского священника Василия постучали. Семидесятилетний Василий, сухощавый, но крепкий еще вдовый иерей, сидел в тот момент за столом. В центре стола стояла зажженная керосиновая лампа. Перед Василием лежала раскрытая книга. Старик оторвался от чтения, прислушался. Стук повторился. Василий вздохнул, поднялся со стула и, прихватив лампу, направился к выходу.

- Кто там?!

- Доброй ночи, святой отец. Это я, Никанор, - донеслось из-за двери.

- Никанор?! – в голосе старика послышалось нескрываемое удивление.

Лязгнул запор. Скрипнула, отворяясь, дверь.

Желтый свет керосинки осветил стоящего у порога звероватого мужика. Среднего роста, кряжистый и сутулый, поп-расстрига был в широком и длинном плаще-дождевике. Длинные волосы и борода на его крупной, похожей на кочан голове были, как обычно, взъерошены. Круглые, рыже-коричневые глаза уперлись в лицо священника. Графский управляющий на любого собеседника всегда смотрел не мигая, а учитывая, что один глаз у него слегка косил, взгляд получался жутковатым. Играть с Никанором в гляделки желающих, как правило, не находилось. Поп-расстрига осклабился, блеснули крепкие белые зубы. От этой попытки улыбнуться он стал похож на дикого зверя еще больше.

- Здравствуй, Никанор, - глухо произнес старик. - Какими судьбами? Зайдешь?

- Нет, - мотнул лохматой головой ночной гость. – Слушай, Василий, я сейчас мимо церкви проходил. Кто это там у тебя заперт?

- Что? – озадаченно переспросил священник. – Что значит «заперт»? Где?

- Так в церкви, говорю же.

- Нет там никого.

- Ну как же! Есть, говорю тебе. Девчонка какая-то, что ли? Плачет. Наружу просится.

- Ничего не понимаю, - пробормотал старик. – Я когда уходил, точно помню, не было никого. Да и откуда ей взяться-то?

- Ну, я уж не знаю, откуда. Тебе видней. Тока она там, это точно. Я токо что оттуда… Отпустил бы ты девчонку-то, а?

- Ничего не понимаю, - повторил иерей. – Погоди. Сейчас я ключи возьму, вместе сходим.

Василий вернулся в избу. Накинул пальто, сунул в карман связку ключей и, что-то невнятно бормоча под нос, поспешил на улицу.

На улице было холодно. И темно – низкое осеннее небо сплошь затянула мутно-серая облачная пелена. Холодный ветер гнал мимо тускло просвечивающего молочно-белого пятна луны завесу облаков, срывал и заставлял кружиться в безумном танце последние листья, трепал жидкие седые волосы и такую же бороду старого священника, холодил затылок. В воздухе присутствовал отчетливый запах дыма. Василий, вытянув вперед руку с фонарем, другой поднял воротник пальто. Он пожалел, что не надел шапки. Поначалу священник и графский управляющий шли молча. Потом Василий решился задать давно его беспокоящий вопрос:

- Никанор, скажи, почему ты в церковь не ходишь?

- Как же не хожу, хожу.

- Что-то я тебя ни разу не видел.

- А сейчас я куда с тобой иду? Не в церковь?

- Я имею в виду, почему ты не ходишь к службе? - терпеливо пояснил старик.

- Да знаю, - огрызнулся Никанор. – Все некогда. Дела… Но скоро, питаю надежды, буду ходить чаще.

- Дай Бог… Скажи, а господа твои, граф Андрей с супружницей, они как? Живы-здоровы?

- Слава богу.

- Что же и они в храм ко мне никогда ни ногой?

- Так они ж в Зареченске живут. Здесь-то почти и не бывают. Вот и по церквам, значит, ходют там.

- В Заре-еченске? – недоверчиво протянул Василий. – А люди говаривают, что здесь их иной раз встречают. Отчего-то только очень поздно всегда – ночью или после заката… чаще, говорят, Андрей Александрович выходит, но бывает и вместе с супругой.

- Врут все люди твои, - зло перебил Никанор. - Зенки сивухой зальют, вот и мерещится, что ни попадя. Последний раз граф Андрей здеся были еще в середине сентября.

Василий замолк. Он свернул на короткую тропу, по которой ходил в церквовь каждый божий день не по одному разу. Шагал по укрытой опавшей листвой тропе, думая о чем-то своем. Когда начали подниматься на церковный холм, не удержался, спросил еще:

- Так, а в Зареченске-то у них что? Дом? Или квартиру снимают?

Никанор хохотнул.

- Скажешь то же, «квартиру». У них там особняк - не чета этому. На Панской улице, между прочим, стоит.

Они поднялись на холм. Короткая тропа, по которой они пришли, вела не к центральному входу, а к калитке в стене, которой Василий пользовался как «служебным» входом. Не доходя до него двух десятков шагов, старик спросил:

- Где, ты говоришь, слышал крики-то?

- Крики? – переспросил графский управляющий. – Ты смотри вперед.

Что-то в голосе управляющего показалось священнику подозрительным, но обдумать мелькнувшее сомнение он не успел. Посветив туда, куда указывал Никанор, он ахнул.

- Господи Боже! Да что же это такое?!

Василий, не желая верить глазам, бросился вперед – у стены на земле сидит на корточках и трясется от холода девчушка лет тринадцати. Сидит на таком холоде в одной ночной рубашке. Руки ее скручены за спиной и привязаны к наружной решетке, что закрывает вход дополнительно.

- Бож-же милостивый! Ты откуда здесь взялась, милая?! Кто тебя так?!

В ответ несчастная только дергалась, отчаянно крутила головой и что-то глухо мычала.

- Что?! Чего, милая?!

Василий присел перед девчушкой и разглядел, что во рту у нее торчит кляп. Она задергалась сильнее, силясь подать ему какой-то знак. Огромные, расширившиеся до размеров вселенной, полные ужаса глаза смотрели священнику за спину. В последний миг старик что-то понял. Он начал подниматься, одновременно разворачиваясь к Никанору лицом, но завершить движения не успел – под нижнюю челюсть ему с чавканьем врезалось лезвие топора. Из разрубленного горла вырвался короткий вскрик, тотчас оборвавшийся хрипом и бульканьем. За первым ударом последовал второй. Потом еще и еще. После четвертого голова старого иерея отвалилась от осевшего на землю тела. В пляшущем свете выскользнувшей из ослабевшей руки и упавшей на бок лампы можно было видеть, как прямо на голову обильно хлынула из обрубка шеи густая, темная кровь. Багровые капли щедро брызнули и на повалившуюся на мертвую холодную листву девчонку. Окропили белую рубашку, готовое посоперничать с ней белизной лицо. Страдалица больше не мычала, притихла. Никанор посмотрел на нее и счастливо улыбнулся – он всегда предпочитал, чтобы они молчали. Графский управляющий склонился над обезглавленным телом священника, запустил руку тому в карман. Звякнули, вынырнув наружу, ключи. Никанор бросил топор рядом с телом старика - окровавленный инструмент упал почти бесшумно. Потом через убитого перешагнул и присел рядом с девчонкой. В руке управляющего блеснул большой нож.

Никанор ухватил широкой, сплошь покрытой волосами лапой девчонку за подбородок, повернул перепуганное лицо к себе. Из клочьев бороды блеснули в довольной улыбке зубы.

- Гы-гы, - вырвался из глотки безумный смех. - Молчишь? Молчи, молчи.

Он разжал пальцы, поднялся. Долго возился с ключами, подбирая нужный. Наконец замок на решетке клацнул, открывшись. Никанор сдвинул решетку вместе с привязанной к ней девчонкой на полметра. Протиснулся в щель и отпер дверь.

- Вот и хорошо. Вот и все, - приговаривал он при этом.

Когда вход в церковь был открыт, Никанор вернулся. Он обрезал конец веревки, соединяющий руки пленницы с чугунными прутьями. Легко, будто невесомую, подхватил девчонку на плечо. Поднял с земли лампу, огонек которой продолжал теплиться, и прошел внутрь храма. Слабый огонек залитого керосином фитиля, после того как лампа в волосатой руке Никанора приняла нормальное положение, разгорелся с необычной силой. Свет выхватил из тьмы стены и высокий свод. Ярко осветил иконостас. Суровые лики святых глянули на непрошеного гостя пристально и строго.

- Не смотрите, не смотрите, все равно ничего не высмотрите, - бормотал себе под нос поп-расстрига, неся напуганную, по-прежнему не издающую ни звука жертву к алтарю.

Пройдя сквозь дверь в иконостасе, он подошел к престолу. Положил дрожащее тельце на него. Поставил рядом лампу.

– Не смотри! – крикнул он, адресуясь к лику на большой иконе. Потом другому: - И ты не смотри! Хочетса поглазеть-то? Вота! – к носу каждого святого по очереди подплыл огромный кукиш. – Вота!

- Лежи пока, - повернулся Никанор к жертве, что застыла на престоле ни жива ни мертва. – Лежи. Я этих любопытничающих щас уберу.

Он вынес и уложил ликами вниз все до единой иконы, что находились в алтаре. Большое распятие с искусно вырезанной фигурой Христа оставил. Но, со словами: «А ты оставайся. Ты нам нужен» – перевернул его вверх ногами. Никанор отошел на два шага. Склонив голову набок, полюбовался на инвертированный главный христианский символ. Потом вернулся к приготовленной на престоле жертве, проговорил:

- А теперь наш с тобой черед, милая, - и выдернул у девчушки изо рта кляп.

Через минуту гулкие своды отразили душераздирающий, полный боли и отчаяния девичий крик. И долго, долго еще наполнялся оскверненный дом Господень страшными звуками: плачем и мольбами терзаемой жертвы, вскриками невыносимой боли и довольным урчанием насыщающего свои пороки мучителя.

Через некоторое время – вскоре после полуночи – к кровавой вакханалии в поруганном храме присоединились граф и графиня Вороновы.