Владимир Горожанкин – Сирена и Оракул (страница 15)

— Не смей меня жалеть, Морган! — прошипела она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Никогда. Слышишь? Мне не нужна твоя жалость. Мне не нужна ничья жалость!

Я отступил на шаг, убирая руку. Стена снова была на месте — непробиваемая, холодная. Я понял, что сейчас любые попытки пробиться сквозь нее бесполезны и даже опасны. Она не позволит увидеть свою слабость, даже если эта слабость очевидна. Она предпочтет сорваться, обвинить, оттолкнуть — что угодно, лишь бы не признавать уязвимость.

— Хорошо, Сирена, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как скажешь. Я не буду тебя жалеть. Но я буду рядом. Что бы ни случилось.

Я развернулся и пошел к двери. Продолжать этот разговор сейчас было бессмысленно. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы снова надеть свою броню и решить, что делать дальше.

Когда я уже взялся за ручку двери, ее голос догнал меня — снова привычно саркастичный, но с какой-то новой, едва уловимой жесткой ноткой:

— А куда ты денешься, малыш Арти? Ты же теперь моя собственность, забыл? Вот и стой рядом, и не отсвечивай, пока я думаю. И постарайся больше ничего не испортить.

Я вышел из кабинета Сирены, чувствуя себя выжатым и немного оглушенным. Ее вспышка, несправедливые обвинения, а главное — та мимолетная трещина в ее броне, через которую проглянули усталость и страх, — все это оставило неприятный осадок. Мне нужен был кофе. Крепкий, черный, без сахара. Что-то, что помогло бы прочистить мозги и вернуть ощущение реальности.

У автомата в коридоре, к моему удивлению, стоял Хендерсон. Он как раз забирал свой стаканчик и выглядел таким же усталым, но уже спокойнее, чем когда выходил от Сирены. Он увидел меня и слабо улыбнулся.

— Артур. Тоже решил подзаправиться? День обещает быть долгим.

— Похоже на то, мистер Хендерсон, — кивнул я, нажимая кнопку эспрессо. — Очень долгим.

Он сделал глоток, задумчиво глядя на меня поверх стаканчика.

— Как она? Сирена? Я видел, она была… не в духе после моих новостей.

Я пожал плечами, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Говорить о ее срыве не хотелось, тем более с ее начальником, пусть и таким понимающим, как Хендерсон.

— Она Сирена, — ответил я уклончиво — переваривает. Думает, как достать этих ублюдков теперь, когда Дэвис исчез. Вы же ее знаете.

Хендерсон снова улыбнулся, на этот раз теплее.

— Знаю. Почти двадцать лет знаю. И ты не сердись на нее, Артур. За резкость. Она не со зла.

Я удивленно поднял бровь.

— Не со зла? Она только что обвинила меня во всех смертных грехах, включая пропажу Дэвиса.

— Это ее защитная реакция, — мягко сказал Хендерсон. — Она всегда так делает, когда чувствует угрозу или теряет контроль. Срывается на тех, кто ближе всего. А ты…ты сейчас ближе всех. Знаешь, за все годы, что она здесь работает, ты первый стажер…да что там стажер, первый человек в редакции, с которым у нее сложились…вот такие отношения.

— Какие «такие»? — спросил я, забирая свой дымящийся кофе. Я не был уверен, что хочу слышать ответ.

Хендерсон посмотрел на меня с явным сочувствием и каким-то глубоким пониманием, которое меня обезоружило.

— Такие, когда она позволяет себе быть…собой. Настолько, насколько вообще способна. Пойми, Артур, — он понизил голос, словно делясь секретом, — Сирена… она очень тебя ценит. Пожалуй, даже…любит. На свой лад. Просто она по-другому выражать это не умеет. Совсем. Она умеет только так, как сейчас. Через контроль, через эту жесткость, через…ну, ты сам понимаешь — он деликатно кашлянул, явно намекая на ту доминантную, почти хищническую манеру, с которой она вела себя со мной, и которая так странно переплеталась с ее профессиональной деятельностью и той уязвимостью, что я увидел сегодня.

Любит? Слово прозвучало дико, нелепо в контексте наших отношений. Хозяйка и ее вещь, хищница и ее игрушка. Любовь? Я молчал, пытаясь осмыслить его слова. Это объясняло многое, но одновременно запутывало еще больше.

— Но почему? — спросил я наконец. — Почему она такая? Что с ней случилось?

Хендерсон покачал головой, и в его глазах промелькнула тень грусти.

— Этого я тебе сказать не могу, Артур. Это слишком личное. Ее история. Она сама тебе расскажет, если и когда посчитает нужным. Когда будет готова довериться до конца. Могу лишь сказать, что прошлое у нее было…непростым. Оно ее закалило, но и сломало что-то важное внутри. Научило никому не верить и всегда быть настороже.

Он отпил еще кофе, помолчал немного.

— Мы ведь с ней почти ровесники. Начинали здесь вместе, зелеными стажерами, почти двадцать лет назад. Гонялись за сенсациями, мечтали изменить мир печатным словом. Только потом наши пути разошлись. Я ушел в администрирование, осел в кресле, оброс бумагами. А ей это не нужно. Ей нужно быть в поле, чувствовать пульс событий, контролировать ситуацию. Для нее это способ выжить, способ существовать.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд стал серьезным, почти умоляющим.

— Береги ее, Артур. Правда. Она кажется сильной, непробиваемой, но это броня. А под ней…там все гораздо сложнее. Она больше никого к себе так не подпустит. Я это точно знаю. После того, что случилось…она просто не сможет.

Я смотрел на этого усталого, доброго человека, который знал Сирену дольше, чем кто-либо в этой редакции, и который, похоже, искренне за нее переживал. Его слова, какими бы странными они ни казались поначалу, начинали обретать смысл. Любовь через контроль, близость через доминирование…возможно ли это? С Сиреной, кажется, возможно все.

Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то твердеет — не злость, не обида, а какая-то новая решимость.

— Можете не волноваться, мистер Хендерсон, — сказал я твердо, встречая его взгляд. — Сирена Фоули в надежных руках.

Хендерсон улыбнулся — искренне, с облегчением.

— Рад это слышать, Артур. Очень рад.

Он кивнул мне на прощание и пошел по коридору к своему кабинету. А я остался стоять у автомата с остывающим кофе в руке, глядя ему вслед. Его слова эхом отдавались в голове. Любит…по-своему. Береги ее…мне оставалось только ждать. Ждать, когда она сама решит, что делать дальше. Ждать, когда она, возможно, когда-нибудь, решится приоткрыть дверь в свое прошлое. А пока — быть рядом. Быть ее собственностью, ее опорой, ее…кем бы я ни был для нее на самом деле.

День медленно угасал за окнами редакции. Тусклый свет офисных ламп смешивался с оранжевыми отблесками заката, ложившимися на столы и папки с делами. Я сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на какой-то рутинной задаче, но мысли постоянно возвращались к утреннему разговору с Хендерсоном и к образу Сирены — загнанной, яростной, испуганной. Слова редактора — «любит…на свой лад», «береги ее» — крутились в голове, создавая странный диссонанс с тем, как она обращалась со мной.

Внутренний телефон на моем столе издал резкий, требовательный звонок. Я узнал этот звук — так звонила только она.

— Морган, ко мне. Живо, — ее голос в трубке был ровным, холодным, не предвещающим ничего хорошего. Никаких следов утренней бури. Маска была на месте.

Я поднялся и пошел к ее кабинету. Дверь была приоткрыта. Сирена стояла у окна, спиной ко мне, глядя на темнеющий город. Силуэт ее фигуры в строгом платье четко вырисовывался на фоне огней мегаполиса. В ней снова чувствовалась та самая хищная грация и аура власти.

— Закрой дверь, — приказала она, не оборачиваясь.

Я повиновался. Она медленно повернулась. Лицо непроницаемое, глаза — холодные, изучающие. Ни намека на утреннюю вспышку, ни тени усталости, которую я успел заметить. Контроль был восстановлен. Почти. Что-то в ее неподвижности, в излишней напряженности плеч выдавало ее. Это было не спокойствие, а скорее затишье перед бурей. Или после нее?

— Пойдем, — коротко бросила она и направилась не к своему столу, а к неприметной двери в углу кабинета, ведущей, как я знал, в небольшую подсобку, где хранились старые архивы и всякий хлам.

Я молча последовал за ней. В тесном, пыльном помещении пахло старой бумагой и чем-то еще — затхлым, забытым. Единственная тусклая лампочка под потолком едва освещала стеллажи с коробками. Сирена резко развернулась, почти прижав меня к стеллажу. Ее глаза в полумраке казались еще темнее, зрачки расширены.

— Снимай пиджак. Рубашку. Брюки, — приказала она тихо, но властно.

Я колебался. Это было знакомо — ее способ сбросить напряжение, утвердить свою власть, напомнить мне мое место. Но сегодня что-то было иначе. В ее голосе не было обычной игривой жестокости, саркастической нотки. Была только сухая, почти механическая команда. И в том, как она смотрела на меня, сквозь ледяную маску пробивалось что-то еще — отчаяние? Попытка удержать контроль не только надо мной, но и над собой, над ситуацией, которая явно выходила из-под ее контроля?

Она шагнула еще ближе, ее руки легли мне на грудь, но не ласково, а требовательно, почти грубо.

— Ты оглох, Морган? Или твоя хозяйка должна тебе помочь?

Она начала расстегивать пуговицы на моей рубашке сама, ее пальцы двигались быстро, нервно. Я почувствовал запах ее духов, смешанный с едва уловимым запахом дорогого алкоголя. Она пыталась заглушить страх?

— Сирена… — начал я, инстинктивно пытаясь перехватить ее руки.

Она резко отдернула их, и ее глаза вспыхнули знакомым огнем, но теперь в нем было больше холодной ярости, чем предвкушения игры.