Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 73)

— Трофим, — кивнув, подтвердила Даша. Она оставалась спокойной, но в лице ее появилась печаль.

— Это тот Трофим, который в марте перед Алексеем? — улыбнулся Вербин.

— Грозился? — спросила Даша, не приняв его веселости.

— Пытался.

Она долго молчала, Вербин шел рядом, посматривая на нее сбоку.

— Он жениться на мне хотел, — неожиданно сказала она.

Вербин удивленно посмотрел на нее и не знал, как быть с такой откровенностью.

— А вы? — спросил он.

— Я сначала согласилась, а потом отказала.

— Почему?

Она помолчала, как бы раздумывая, можно ли говорить, но, видно, утаивать она не могла, вздохнула и призналась:

— Вы приехали.

Он вдруг почувствовал тяжкий груз, даже дышать стало трудно, вмиг ощущение забавы и шутливой игры сменилось гнетущей тяжестью: это было слишком всерьез, чрезмерная ноша, тяжесть сдавила грудь и спину.

— Даша, но ведь я… — начал он, понимая, что все слова бессмысленны, но и молчать было невмоготу.

— А мне ничего не надо! — перебила она его. — Мне ничего не надо. Не казните себя, вы не виноваты. Просто я раньше не знала, а теперь знаю.

Он шел молча, опустив лицо. Кожа его воспалилась, он прикладывал к лицу ладонь, чтобы унять жжение. Она призналась ему, а он молчал — молчал, как всегда, когда следовало ответить, но на этот раз молчание его было все же другим, потому что обычно от него ждали ответа, и он не испытывал вины оттого, что молчит, а сейчас можно было не отвечать, но он испытывал стыд и вину за свое молчание.

Они продолжали идти, занятые своими мыслями, и не заметили, как над лесом появилась плотная грозовая туча. Только первые капли заставили их поднять головы и подумать об укрытии.

— Тут близко шалаш есть, — предложила Даша.

— На берегу? — спросил Вербин.

— Да, его рыбаки сложили.

— Не надо туда идти, — сказал он без объяснений.

Он почувствовал, что не может оказаться с ней в этом шалаше: это было ему не под силу.

Даша не удивилась и ничего не сказала. Они стали под дерево, сухие оглушительные удары били и перекатывались над головой.

— Даша, сколько вам лет? — спросил Вербин.

— Скоро двадцать будет, — ответила она.

Снова, в который раз, он поразился ее серьезности: в ней как бы от рождения существовала заведомая невозможность безудержной веселости, нельзя было представить ее бурно радующейся.

Вербин выглянул из-под дерева и подставил ладонь небу: дождь моросил, но не стихал.

— Придется нам с вами сорок дней под этим деревом провести, — сказал Вербин, вспомнив ее приметы.

Она улыбнулась, а он вдруг настороженно посмотрел вокруг, обводя взглядом заросли.

— Мне иногда кажется, в этом лесу на меня кто-то смотрит, — сказал он.

— Почудилось, — успокоила она его.

Он снова осмотрел кусты и, не обращая внимания на дождь, направился к ним.

— Не надо, — остановил его встревоженный голос Даши. Вербин остановился и обернулся к ней в удивлении. — Дождь уже кончился, пойдемте. — Она приблизилась, мягко, но настойчиво взяла его за руку и повела за собой в другую сторону.

Он покорился и послушно пошел за ней. Она вела его за собой под накрапывающим мелким дождем, и Вербин вдруг почувствовал, что нет никакой возможности ему ехать, вот так взять и отправиться с легкой душой, хотя никто его уже здесь не удерживал, никто не препятствовал отъезду, — он сам не мог уехать.

Был июль, день четвертый, Иона, Григорий и Федот, как сказала Даша.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1. Он проснулся и стал обдумывать положение. Между Родионовым и трестом началась настоящая война, меньше всего Вербину хотелось брать чью-то сторону. Он знал, что, вернись он сейчас, его тут же призовут под ружье и отправят на позиции — уклониться вряд ли удастся. Против строптивого начальника колонны сейчас, разумеется, собирали и копили улики и обвинения, и Родионов в конце концов окажется перед выбором — уйти или нажить неприятности. Это был старый, испытанный способ, Вербин не раз наблюдал его в действии. На этот раз, пожалуй, остаться в стороне будет труднее всего, — как ни странно, лучше быть здесь, вдали от глаз. Тем временем, думал он, все решится само собой, без его участия; он надеялся, что события придут к своему естественному исходу.

Вербин позавтракал и вышел из дома.

На дворе держался пасмурный, теплый, сонливый день, низкое серое небо сулило близкий дождь. Вербин прошел огороды и луг, на опушке среди мелкого подлеска и кустарника росли кипрей и донник, в краевой некоей луга отчетливо выделялись белые венчики поповника и красный короставник. Вербину пришло в голову нарвать Даше цветов, он подумал, что, может быть, это будут первые цветы, полученные ею в подарок. Он быстро составил букет и направился в лес.

Много лет уже он не испытывал ничего подобного. Это было забытое напрочь, почти юношеское нетерпение, беспокойный зуд, возбуждение, в котором смешались непонятная тревога, надежда, ожидание, даже азарт.

В нем вдруг проснулась забытая давно песенка, бесхитростный мотив, незамысловатые слова… Ему снова было двадцать лет, в голове гулял ветер, волновалась кровь, и можно было убежать в ночь, спорить до хрипоты, не думать о крыше, без стеснения нести чушь и хохотать до упаду.

Он живо дошел до глубокого оврага, над которым висел узкий бревенчатый мостик, торопливо спустился к нему и остановился: на другой стороне стоял Трофим.

Не двигаясь, Вербин быстро ощупал глазами противоположный склон: кроме тракториста, никого не было. Трофим молча ждал и не двигался. Было ясно, он здесь не случайно, намеренно поджидает, и так же ясно было, что сейчас он испытывает противника. На нем были прежние заправленные в сапоги брюки, клетчатая рубаха, вся его высокая фигура выдавала взведенную до упора решимость: будь что будет.

Вербин сразу понял, что у него нет другой возможности, как идти через мост. Не пойди он сейчас, больше не сможет он ходить в лес и видеть Дашу. Останется лишь уйти и уехать.

Это будет поражение без боя, оставленная без сражения территория, брошенные позиции, отступление без битвы, война, проигранная до начала.

Он медленно спустился к бревнам и внешне спокойно, независимо даже двинулся вперед. Внутри у него все застыло от напряжения, он шел, не спуская глаз с противника, стараясь не упустить ни одного его движения. Со стороны все, должно быть, выглядело обычно: один человек переходит мост, а другой его ждет.

Вербин шел, шел, мост никак не кончался, неизвестно было, есть ли у него вообще конец.

Он перешел мост и остановился: Трофим стоял перед ним. Они смотрели друг на друга и молчали.

— Повадился кувшин по воду ходить, — мрачно сказал Трофим.

Вербин не ответил. Внимание его было направлено на то, чтобы не пропустить внезапного нападения.

— А ведь я предупреждал, — с каким-то усталым сожалением заметил тракторист. — По-хорошему хотел.

— Дорогу, — как можно спокойнее сказал Вербин.

— Спешишь? Вон даже цветочки припас, — понимающе покивал Трофим. — А вот я ни разу не догадался. Красиво подступаешь, с умением.

— А вы следите, — с неодобрением отметил Вербин, и вдруг его осенила догадка: — Слушайте… вы следите?

— Много чести! — тракторист угрюмо усмехнулся. — Я по углам не хоронюсь. Я при всех могу посчитаться, открыто.

— Не дури, — примирительно сказал Вербин. — Я-то здесь при чем?

— Ты?! — закипая, с яростью спросил тракторист. — Ты?! — он продолжал сбивчиво. — А при том, что ты встрял между нами! Я жениться на ней хотел… Для меня судьба, а тебе игра. Что тебе наша жизнь?! Что ты в ней понимаешь?! Знаю я таких… Напустит туману: ах, я не такой, я другой, меня понять нужно… Понимаем! Головы морочите. А чуть что — в кусты! Что, приключений захотел?! Скучно стало?! Приехал, наследил и поехал себе?! — Он умолк, помолчал, потом вздохнул и сказал глухо: — Всё. Последний раз. Больше говорить не будем. — Трофим повернулся и тяжело, устало, горбясь как-то, пошел вдоль оврага, в лес.

Вербин постоял и побрел в другую сторону. От радостного нетерпения не осталось и следа, возбуждение его погасло. Он медленно брел по лесу, обнаружил в руке цветы — букет показался нелепым, он бросил его.

Он вяло брел, настроение было под стать дню. Он медленно дошел до кордона, еще издали сквозь кусты увидел Трофима и Дашу: тракторист что-то с жаром и в то же время просяще говорил, она молчала, опустив голову. Вербин пошел прочь.

Страха не было, он прислушался к себе и страха не обнаружил; угроза не испугала его, но неизбежно, сам собой, возник вопрос: зачем? До сих пор он не задавался этим вопросом, не задумывался, следовал за желанием, и все шло само собой, свободным ходом событий, а теперь он взглянул правде в глаза, и трезвый вопрос «зачем?» встал перед ним неодолимым препятствием — не перешагнуть, не обойти, — рос и увеличивался в размерах.

Он вспомнил Бочарова, их последний разговор, которому Вербин тогда не придал значения, но сейчас он вспомнил его отчетливо, каждое слово. «Неужели я уже не способен на страсть?» — подумал он с глухой горечью и сожалением, как будто огонь догорел и теперь предстояло доживать в холоде и мраке. Он сделал попытку разжечь в себе прежнее состояние возбуждения и азарта, но костер едва тлел и не хотел разгораться.

Под ногами зачмокал и пружинисто заходил мох, последние дожди наполнили его влагой, он, как губка, отдавал ее при каждом шаге и тут же всасывал обратно. Вербин не заметил, как оказался на болоте. Это оно распорядилось его временем, заставило приехать сюда, потом держало при себе — непонятная тайная сила исходила отсюда. Болото держало в своей власти многих людей — здесь и вдали, и даже он сам оказался зависимым от него.