Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 20)
В толчее голосов все склонялись, что выходить в море не стоит, но вдруг портнадзор объявил, что волнение спадает, и все вроде бы с облегчением поднялись и, топоча сапогами, стали расходиться.
Жвахин вместе со всеми шел над водой по дощатым на сваях мосткам, перешагивал через чальные тросы. Другая сторона бухты была погружена в густую, непроглядную тьму. На причале редкие тусклые фонари слабо высвечивали черную студеную воду, горы бочек и ящиков, кранцы из старых автомобильных покрышек, борта и рубки сейнеров.
Команда собралась в кубрике, тесной каморке с привинченным столом и койками в два яруса. Кто-то уже растопил круглую железную печь, и она гудела тугим пламенем, заглушающим плеск волн.
— Отходим, — сказал капитан, все заняли свои места, застучала машина, Жвахин отдал носовой и кормовой концы и прыгнул с причала на палубу. Плавно двинулись с места береговые огни, причалы, каменные и деревянные амбары, склады, пакгаузы, малым ходом сейнер выбирался из бухты.
Вскоре машина застучала громче, корпус стал дрожать, началась качка: они вышли в открытое море. Дул резкий холодный ветер, срывая белые гребни волн, брызги тотчас замерзали по всему фальшборту, на тросах и антеннах, ледяная бахрома свисала с крыши рубки.
Жвахин любил стоять в рубке, когда было темно и шкала компаса освещала лица бледно-зеленым фосфоресцирующим светом. Время от времени капитан включал рацию, и рубка наполнялась густой мешаниной звуков — музыкой, треском, морзянкой, разноязыкой речью; больше всего в эфире было японцев.
Казалось, в темноте за краем пустынного моря кишит огромный невидимый муравейник; стоило тронуть рукоятку, звуки сыпались тучей — чудна была эта немыслимая разноголосица среди черноты и безлюдия ночи.
Капитан поговорил с берегом, толкнул дверь в кубрик и сказал:
— Ребятки, трал…
Ловцы влезли в просторные оранжевые робы, надвинули капюшоны и вышли на корму. Вспыхнули яркие фонари, осветили стертые до белизны доски палубы, свернутый кулемой трал и маслянистую черную воду за бортом. На мачте вспыхнули бело-красные огни, означавшие «иду с тралом», и теперь все встречные суда должны были уступать им дорогу.
Загудели лебедки, побежала, полилась в море густая сеть, тяжело бухнулись в воду обитые железом траловые доски, растягивающие на глубине устье трала.
Пока сейнер шел с тралом, все, кроме капитана и моториста, сидели в теплом кубрике, расслабленно дремали, переговаривались лениво, потом вновь натянули робы и полезли на палубу. Каждый занял свое место, лебедки потрескивали, наматывая ваера на барабаны.
Наконец кошель трала, с которого ручьями бежала вода, повис над палубой; пока он висел, каждый на глаз прикидывал улов.
— Давай, сосунок, давай! — весело закричал Серый.
Все ожидали, что Жвахин дернет конец и откроет трал, но Жвахин неожиданно метнулся в сторону, схватил багор и, взмахнув, с силой опустил Серому на спину.
Серый не ожидал, он упал на мокрую, скользкую палубу, вскочил, матерясь, — от его мата могло закипеть море, — вскочил и остановился: Жвахин ожидал его с багром в руках. Острый конец он держал перед собой на уровне груди.
— Отставить! — крикнул капитан. — Это еще что на борту?! Спишу обоих!
— Ладно, — мрачно кивнул Серый. — После поговорим.
Они принялись за работу. Жвахин дернул конец, трал распался, и поток рыбы хлынул на палубу; в один миг на корме вырос живой, трепещущий серебряный холм.
Они быстро загрузили рыбу в трюм, и, пока шла работа, Серый то и дело поворачивал голову и пристально поглядывал на Жвахина: ничего хорошего этот взгляд не сулил.
Они освободили трал, вновь забросили его в море, помыли палубу и спустились вниз.
После холода и пронизывающего ветра блаженно сладким показалось вязкое, настоявшееся тепло, всех разморило, навалилась, обволокла густая, тягучая истома; на круглой железной печке шипела сковородка со свежей рыбой и кипел чайник.
Серый спустился последним. Он остановился у двери и посмотрел на Жвахина, который сидел напротив, с другой стороны стола, у самой печки.
— Теперь ты отсюда не выйдешь, — сказал Сергей устало и опустился на рундук. Жвахин молчал и не двигался. — Тебе не нравится, как я тебя называю?
В кубрике никто не проронил ни слова.
— Не нравится, — бесстрастно подтвердил Жвахин. Было похоже, предстоящая неминуемая расправа его не пугает, он выглядел спокойным, даже безучастным, но был бледен.
— Я тебя буду называть так, как я сам… — начал Серый и умолк.
Все посмотрели на Жвахина и поспешно отодвинулись от стола к переборкам: Жвахин держал на весу кипящий чайник и ждал.
— Серый, он нас всех обварит, — встревоженно сказал один из матросов.
Серый тяжело посмотрел через стол на Жвахина и, видно, понял: обварит.
— Поставь чайник, салага, — сказал он. — Разговор отложим до берега.
— Серый, я тебе при свидетелях говорю: если ты меня тронешь, тебе не жить больше, — спокойно, даже вяло как-то, почти сонливо заметил Жвахин. Он не горячился, нет, был в каком-то странном, задумчивом оцепенении, и потому было отчетливо понятно: сделает, как сказал.
Не было и намека угрозы в том, что он произнес, просто один человек спокойно, без лишних слов, известил другого о том, что ему предстоит. Обычно так сообщают о всяких привычных, житейских делах — рассудительно и без крика.
В кубрике стало неуютно. Точно тень смерти осенила всех разом и не ушла, затаилась рядом, дожидаясь своего часа, чтобы коснуться одного из них.
Мальчишка был способен на все. Жуть и оторопь брали от его холодного безразличия и обыденности, с которой он готов был идти до конца. Казалось, он равнодушен к тому, что с ним будет, во всяком случае, для него это не имело значения; было похоже, у него отсутствуют естественный инстинкт самосохранения и всякая забота о себе самом.
Сейчас он просто сказал, что собирается делать, как будто речь шла о покупке или сборах на танцы. И каждый поверил: это правда.
Серый усмехнулся, но все видели, ему не до смеха. Судя по всему, он тоже поверил.
После своих слов Жвахин встал и пробрался к двери; все в кубрике сторонились, давая ему дорогу. Он переступил через ноги Серого и вышел.
— Из молодых ранний, — покачал головой мастер добычи.
— Серый, оставь его, — посоветовал один из матросов. — Я видел, у него под матрацем нож разделочный, — указательными пальцами он показал на столе размер. — Полоснет ночью, проснуться не успеешь. — Матрос помолчал и добавил: — А ведь сможет.
Все покивали, соглашаясь.
— Серый, ты взрослый мужик, думать должен, — сказал механик, который был старше всех. — Это он не думает, у него еще мозгов нет. Такие самые опасные.
— Помню, у нас в Магадане такой пацан здорового мужика загнал. Тот ему подзатыльник дал, так сопляк на него из канистры бензином плеснул и с зажигалкой за ним гонялся. Насилу поймали.
Жвахин стоял на палубе, укрывшись за рубкой от ветра. Ноги еще дрожали, он сел, опершись спиной. Ни зги не было видно, кромешная чернота заполняла все пространство вокруг, и только огни на мачте — красный и белый — оповещали мир, что в темноте есть жизнь.
Жвахин задрал голову. Как пыльная светлая дорога тянулся с востока на запад Млечный Путь, в его зените, за Полярной звездой, ярко горели пять звезд Кассиопеи, среди которых выделялись Шаф и Шадор. Рядом к западу было видно созвездие Цефея, на востоке можно было увидеть висящие на одной прямой три звезды Ориона, а в созвездии Тельца отчетливой стрелой летели с запада на восток Плеяды.
Жвахин постоял, глядя вверх, и вошел в рубку. Внутри было темно, бледной зеленью, как аквариум, мерцал компас.
— Что у тебя с ним стряслось? — спросил капитан.
— Ничего, — ответил Жвахин.
— Он тебя обозвал? Не обращай внимания. А то знаешь, что он с тобой может сделать?
— Знаю, — кротко ответил Жвахин. — Я с ним тоже могу.
— Лучше участковому сказать.
— Нет, — ответил Жвахин, — я сам.
— Сам! — рассердился капитан. — Он не таких обламывал! Сам!.. От него даже здоровые мужики плакали. Сам ты покойником станешь! Сам… — Он помолчал и спросил: — Ты что, жить не хочешь?
— Хочу, — сказал Жвахин. — Он тоже хочет.
Капитан вздохнул и сокрушенно покачал головой:
— Откуда ты такой взялся?
Жвахин открыл дверь рубки и, задрав голову, постоял на мостике.
— Ты чего? — спросил капитан.
— Погода будет хорошая.
— Почему ты решил?
— Алькор виден, звезда такая.
Капитан помолчал и сказал:
— Странный ты какой-то…
Они тралили всю ночь. К утру ветер стих, море стало спокойным. Океан ровно и гладко пылал под солнцем, сверкал неподвижно до самого горизонта, неоглядная светлая равнина, ошеломительный простор на сколько хватало глаз.
Ранним утром они возвращались домой. В бухте от воды поднимался прозрачный пар, взбухал над гладью, сквозь туман на солнце розовели высокие дикие заиндевелые скалы; издали они казались невесомыми.