Что близок нам тоской прилежной, но так далёк для душ невежных[2].
И нам даровано другое: не слёзы, боль, печаль, тоска.
Во имя грусти нашей нежной ты ведь поймёшь наверняка,
Что вдруг застынут эти слёзы от горя и печали мира,
И пусть жестоко и уныло, под бойкий ритм стихов Шекспира
Зажжётся вмиг блеск Альтаира; и свет ослепит то созданье,
Что опорочит всё сознанье и обернёт весь мир в страданье…
А ты полюбишь эту боль, тоски неведомой волненье
Лишь потому, что эта жизнь – для нас всего лишь приключенье.
Этот взгляд
Я ненавижу этот взгляд – не потому, что он как яд,
А потому, что сон чудесный дарует ма́нящий обряд,
Что душу кроит поневоле, как песнь поёт во чистом поле
Давно уж мёртвый соловей о своей горькой птичьей доле.
Я не люблю свой томный вздох, что вдруг надежду уволок
И сплёл распутье тех дорог, давным-давно печальных строк
И что не может уберечь от взора грустного и встреч,
Что мы опять проводим вместе, и пылом обжигает речь.
Я так люблю прекрасный взгляд, что всё поймёт без слов сейчас
И улыбнётся, и обряд, как миг, в душе заполнит час,
Что полон мук, терзаний вечных, слова которых этот вечер
Под рокот грома бесконечный уносит в край надежд беспечных.
Улыбка скрасит небосвод, что будет полон грустных нот,
Но капли слёз пустых тревог размажут искренность кислот
И повторят души обряд, что будет для меня как яд,
Из-за которого, как смрад, я ненавижу этот взгляд.
Когда чернеют облака
Раздался с неба рокот дивный. Блуждая средь лесов пустых,
Он неумело и несмело садился наземь. Вмиг он стих.
И, как ребёнок, загрустил, упав в объятья серых льдин,
И сквозь тревогу чёрных туч смотрел на небо из картин.
Как жизнь жива, как мгла мертва, была небесная заря,
Что непокорно, из-под лба встречала ночь во власти льда.
Быть может, чуждая душа ей пела песнь? Быть может, зря?
Ведь мгла, свободна и горда, в свой тёмный путь опять ушла.
Мешая ночь из серебра, как сон живого мертвеца,
Рисуя красками, заря хотела сотворить гонца,
Что был готов спуститься вниз и передать её каприз:
«Дитя, пожалуйста, уймись и в мир родной назад вернись».
Но те фальшивые рисунки в глазах, что цвета незабудки,
С вершины мнимого величья светились яростно и жутко,
Подобно пламени смеясь над криком шустрым… Возвратясь,
Гонец ей передал приказ: «Мой мир родной исчез уж с глаз».
Заря разбрызгала гуашь, и в гневе треснул карандаш,
И лес пустой непроизвольно вдруг стал похожим на мираж.
Смешались краски, грусть в зените, и на любви больной орбите
Вдруг стало холодно и жутко. Нет больше шума – только скука.
Но небеса сияют цветом. Грусть, отражённая в нефрите,
Для беглеца в миры другие – тревога чёрных туч… Поймите,
Всё это – лишь игрушка карт, и красок, и надежд… А мрак
Роднее крика лишь тогда, когда чернеют облака.
Владислав Калуга, Чита
Молюсь ли я во храме Божьем
Молюсь ли я во храме Божьем,
Гуляю ль в солнечной степи,
Борюсь ли в мире с вечной ложью —
Всегда пишу свои стихи!
Я мыслю жизнь в одном мгновеньи,
В истоках искажённых грёз.
Что мне готовит провиденье?
Свою судьбу приму всерьёз!
Я знаю, тлен постигнет тело —
Наступит смертная печаль!
И что природа так умело
Войдёт в невидимую даль! 
