На крыльях майской той весны.
И каждый день как День Победы
Для них должны мы отмечать
За то, что выстоять сумели,
Смогли весь мир наш отстоять!
Блокада Ленинграда
Громкий шум… и страшное молчанье…
Не забыть такого никогда.
Началась блокада Ленинграда,
Мы её запомним навсегда!
Вся душа раскрылась человека.
Обнажилась сразу напоказ.
Кто-то не жалел горбушки хлеба,
Ну а кто-то грешным был подчас.
Мёртвые на улицах лежали,
Люди ели даже чернозём.
Матери ребят своих спасали
От голодной смерти день за днём.
Не могли уж больше улыбаться,
Но жила надежда у людей.
Город верил, не хотел сдаваться
И за жизнь боролся, за детей!
Вот и голос диктора желанный,
Как во мраке яркий солнца луч:
«Прорвана блокада Ленинграда!»
Выстоял народ наш! Он могуч!
Люди, помните, как это было страшно.
Помните, что дорогой ценой
Наш народ, великий и отважный,
Счастье жить нам подарил с тобой!
Эмилия Оганесянц, п. Воротынск
«“Своих не бросаем!” – со всех транспарантов…»
«Своих не бросаем!» – со всех транспарантов.
«Своих не бросаем!» – и я отзовусь.
Мы все россияне, и это – константа,
В единстве всесилен наш дружный союз.
«Своих не бросаем!» – прошепчет нам Лена.
«Своих не бросаем!» – кричит нам Эльбрус.
Россия родимая благословенна,
Я здесь родилась, и я этим горжусь.
«Своих не бросаем!» – и тысячи писем
Летят нашим братьям, мужьям и сынам.
Мы вместе Победу великую близим,
И скоро Победа достанется нам!
«Своих не бросаем!» – поём мы на русском,
Поём на армянском, татарском поём
И гордо чеченском, с башкирским вприкуску
Поём о героях и славим наш дом.
Ксения Шундрина, Калуга
Нам суждено совсем иное
Нам суждено совсем иное, чем слёзы, боль, тоска, печаль,
Ведь та земная восхищённость – льдов пустота. А-ля январь,
Раскинув руки, рвётся ввысь, желая утонуть в снегах,
Иль май цветочный лезет вниз, желая в водах спрятать страх…
Быть может, мир людской не жалок в своём желанье стать Земфирой?[1]
Хоть это «ложь во имя мира», не каждый хочет быть могилой:
Молчать безбожно каждый миг и лгать о будущих свершеньях,
Гадая – тот ли Божий лик, что так достоин восхищенья.
Быть может, суждено иное, чем пустота в душе хрустальной?
Всё потому, что мир наш лютый – опять фальшивый и зеркальный:
Он тонет в муках озаренья и новизны той вдохновенья,
Что не дарует восхищенья от лика павшего мгновенья
И, тратя адские сомненья, опять нас тащит в недра боли,
Надеясь, что хоть в этот час мы все поймём печали зо́лы,
Вздохнём глубо́ко и с надеждой вернёмся в рай наш безмятежный, 
