Владимир Филиппов – Русские богатыри (страница 28)
— Время еще есть. Выпей лучше меду… — Сухой ладонью он указал боярину на лавку. — От меду мысли очищаются и снятся ночью только хорошие сны…
А в это время его собственные мысли роем неслись в голове, сбиваясь в кучу. Кому спешить? Куда? Зачем? Сам Ингварь уж точно никуда не спешил и даже видел в этом свою выгоду. В конце концов, правление и есть искусство компромиссов.
Однако как бы он ни старался отсрочить дело с отъездом, а уклониться от него все равно не мог.
Чтобы придержать своего воеводу Евпатия, надумал он уговорить подождать его с малой дружиной, подсобрать ещё людей и уж потом выступить.
Немного успокоившись, Ингварь слушал басовитое урчание воеводы, а лукавый разум уже юлил, отмечая для себя слабые пункты в его предложении. И уж другие мысли, умные, но недобрые бродили сейчас в его голове, с заглядом вдаль, с тайным умыслом, такие, будто запродал князь душу нечистой силе…
Выгодно князю Ингварю дождаться окончания битвы, узнать — чья возьмет?…А там, глядишь, и что хорошее для него выйдет…
С тех пор как монгольский хан Батый привёл свои тумены, Ингварь уже не так мрачно смотрел на судьбу. Наконец-то ему представился шанс, возможно единственный за всю жизнь, поймать за хвост удачу. Вот они, безумные мечты. В определённых обстоятельствах натура всё одно берёт верх. И уж не за Юрия Игоревича он возносил молитвы свои, не за упокой сына его, погибшего в орде Фёдора. Свой интерес теперь был ему ближе.
Обязательств у Михаила Черниговского перед Юрием Рязанским нет и быть не может. А потому и гарантий, что он даст людей, нет никаких. Ему в этих обстоятельствах и самому могут воины понадобиться, куда после Рязани пойдёт Батый, не угадаешь. Соберет Ингварь рать и приведёт помощь — молодец, не соберет… никто не в ответе. А без полков черниговских возвращаться домой — значит сунуть голову под монгольскую саблю. Что-что, а умирать было страшно. Ингварь, он не герой, не воин. А потому голову сложить он сейчас не готов. Да и за что? Живёт Ингварь у родственника своего, князя Юрия, нахлебником, вроде приблудной собаки: захотят — выгонят, захотят — приласкают. Могут выделить небольшой удел из милости, и прозябай там всю жизнь. Рязань же дело другое, она хоть и ходит под владимирской дланью, но это далеко не последнее место на Руси.
Ингварь втайне давно и мучительно завидовал Юрию Игоревичу. Быть всегда в тени, разве ж можно такое перенести, а зависть к ближнему — самая черная зависть на земле! И эта зависть означала одно, что никогда он не смирится со своим положением.
Еда остывала, забытая хозяином ложка томилась в супе.
— Рискованный план твой, рискованный, — произнес наконец Ингварь.
Пришёл его черёд. Без ответа воевода всё одно не отстанет. Но и рубить в таком разговоре сплеча, уповая на свою власть, не стоило. Поэтому Ингварь вначале долго распространялся о том, что, конечно, «крайне необходимо» идти на выручку князю Юрию, но, вцепившись мёртвой хваткой прежде всего в те детали, что показались, на его взгляд, наименее обоснованными, он добавлял осторожное, что всё будет сделано «по возможности». То есть в сроки пока ещё неопределённые. Ингварь с отчаянием человека, не желающего вступать в драку, нещадно бомбил Евпатия аргументами с разных сторон, надеясь, что хоть один пройдёт:
— Татар этих столько пришло в наши земли, как саранчи в плохой год. У нас с тобой, чтоб силы их измерить, весов нету.
Или:
— А что, ежели Рязань не возьмут так скоро, как ты думаешь, ежели гарнизон укрепят свежими силами, а великолепие боевых стен защитит город от врагов? И что тогда? В город мы не прорвёмся, и все твои бойцы будут стоять на подступах к городу, укрывшись в каком-нибудь селе, объедая население, вместо того чтобы воевать?
При всей его изворотливости никогда еще он не испытывал трудностей, как во время этого разговора.
Но все эти логические построения не встретили сочувствия и понимания в лице воеводы.
Он только всё внимательнее смотрел, сощурившись, куда-то в район переносицы Ингварю, будто выбирая точку, в которую собирается ударить. Князь, зная, что воевода характером горяч, а на расправу скор, поневоле начал следить за его левой рукой.
Разговор принимал совсем нежелательный оборот.
Надо сказать, что Евпатий хоть и состоял при князе в должности воеводы, но многие решения принимал самостоятельно. Любой, кому довелось увидеть глаза этого мужчины, отметил бы для себя их колоссальную жизненную силу и несгибаемую волю. Жила в нем русская раскованность пращуров, гордо говоривших врагу: иду на вы. Прямой и правдивый, он не терпел обмана и лжи, хватаясь за меч там, где другой еще только начал бы супить брови. Таких людей кидают в огонь, отдают на пытки и загораживаются ими, когда нахлынет враг. Крупный, красивый, он и нравом был крут и смел. Слова «родина», «честь» были для него не только словами. Это был человек! С самого начала сознательной жизни он готовил себя к делам великим и славным, и сейчас, когда пришло время, Евпатия злило то, что князь хотел провести его как мальчишку. Свет замглился в очах Евпатия. На миг ему показалось, что перед ним сидит козлобородый бес и искушает его. Как он не замечал в Ингваре всей этой изворотливости? То ли раньше он был слеп, да вдруг прозрел?
Как пошутил один мудрец, терпение — добродетель верблюда, ею как раз Евпатий никогда не отличался.
— Хорошо устроился, князь, — с внезапной жесткой усмешкой сказал боярин. — Дивлюсь я храбрости твоей. Чёрная туча нависла над Рязанью, а ты здесь брагу пьёшь?! Мыслишь отсидеться за лесами и реками?
Вопрос был поставлен настолько прямолинейно, что князь на мгновение смешался.
В прямоте правды заключена ее великая сила. И на смелый прямой вопрос редко кто решается цинично изъяснить истину, а чаще всего начинают мямлить, вилять и митусить.
— Ты в бутылку-то не лезь, Евпатий. Что означают твои слова? — взорвался Ингварь, понимая, что от ответа не уйти. Это проявление характера отняло у него много сил. — А ещё лучше, скажи, что мне там делать, по-твоему? Руководить ратью? Так я не обучен, на то у Юрия есть воеводы, знающие дело премного лучше меня!
Евпатия аж передернуло.
— Да и вообще, я не думаю, что мои действия нуждаются в оправдании! — В последнем своём отчаянном порыве загнанный в угол Ингварь решил перейти в атаку. Это, пожалуй, единственное, что ему сейчас оставалось. — Князь, один князь всегда за все в ответе. Мое слово — последнее, так от веку было и так будет. И не кори меня больше! — вскричал князь своим слабым голосом, от раздражения он даже ударил ладонью по подлокотнику кресла и встал.
Евпатий, забыв все приличия, шагнул навстречу князю и, остановившись прямо перед Ингварем и плотно придвинув к нему свое лицо, сказал:
— На свете много мерзостей. Предательство — худшая из них.
Ингварь, весь мокрый от волненья и злобы, со страхом подумал, уж не помутился ли у воеводы рассудок, так дерзко говорил с ним боярин.
— Молчи! Молчи и исполняй свой долг, свою службу! А твоя служба — быть при мне! — налившись кровью, неожиданно для себя выкрикнул Ингварь. Но тут же и сам почувствовал, что в голосе его нет достаточной твердости.
— Долг воина в том, чтобы встретить с честью любого врага, и он, воин, должен верить, что от его мужества зависит судьба всей земли! — с холодным бешенством сказал Евпатий.
Что касается долга, то тут Евпатию было всё кристально ясно, и он пересёк черту повиновения.
Видя, что теряет понапрасну время, рязанский воевода ослушался своего князя.
— Бог, а не ты, князь, решит, есть мне прощенье или нет, а долг свой я выполню!
Махнув рукой, он бурей вылетел за двери, закончив, таким образом, разговор.
А Ингварь, плюхнувшись на скамью, так и остался сидеть в полном одиночестве, хмуро уперевшись взглядом в стену.
— Чёртов Коловрат!!! Готов кинуться в самое пекло?! Туда тебе и дорога! — закричал он во весь голос.
Евпатий, покинув своего князя, начал действовать незамедлительно. Он кинул клич, собрал добровольцев и без княжеского ведома, лишь по своему богатырскому почину спешно двинулся на родину.
С плохими мыслями возвращался Коловрат домой. Никогда еще так не гнал своего коня воевода! Скорей, скорей, скорей скачи, конь!
Он скакал по морозной зимней дороге, порой облитой лишь светом месяца, и скрипевшей под копытами коней, вытянувшихся в нитку гридней, что, не отставая, летели следом за ним. Скакал через снега и метели, леса и замёрзшие реки, не зная ни сна, ни отдыха. Мчался, почти не слезая с седла. Коней измочалил, людей утомил, а только как он ни торопился, всё одно — опоздал воевода.
Рязань была мёртва. «
После того как монгольское войско оставило взятый приступом город, тот словно обезлюдел. Все, кто её защищал, полегли в оборонительном кольце стен.
Не было у него больше ни семьи, ни дома, ни Родины, всё испоганили, осквернили, уничтожили чужеземцы. Уезжал — гордо стоял стольный город-страж, первенствующий в своей земле. А приехал… Что от всего этого осталось? Только ветер и тьма, да обгорелые остовы деревянных строений стоят скелетами, да чёрный падальщик-ворон хрипло каркает над окоченевшими трупами. Не осталось и следа былой красоты.